Ри́чард Ла́хман (; 17 мая 1956, Нью-Йорк — 19 сентября 2021) — американский социолог, специалист в области теории элит и сравнительной исторической социологии, профессор Университета штата Нью-Йорк в Олбани.
Наибольшую известность получил как автор книги «Капиталисты поневоле», которая была удостоена ряда наград, в том числе «Награды за выдающееся научное исследование от ». В этой работе Лахман выдвинул теорию, что взаимоотношения политических элит, а не классовая борьба и не любой другой набор факторов, предлагаемый другими историками, определили появление или непоявление капитализма в тех или иных государствах Европы на заре Нового времени. В дальнейшем он использовал эту теорию для анализа политического кризиса в США.
Биография Ричард Лахман родился 17 мая 1956 года в Нью-Йорке в семье немецких евреев, сбежавших из нацистской Германии. «И у отца, и у матери кто-то из родителей погиб во время Холокоста, поэтому я был осведомлён о фашизме и высоко ценил американскую демократию», — вспоминал он спустя многие годы. Отец Ричарда, Карл Эдуард Лахман (), был сотрудником ООН, мать, Лотте Беккер Лахман (), преподавала французский в колледже. Помимо Ричарда в семье воспитывались ещё брат и сестра.
Лахман получил престижное образование: он окончил , став одним из первых выпускников, получивших степень международного бакалавриата, затем поступил в Принстонский университет, который окончил в 1977 году с отличием. Перепечатано в: , ещё через 2 года получил магистерскую степень в Гарвардском университете. В 1983 году там же защитил диссертацию на соискание докторской степени по социологии.
С 1983 по 1990 год Лахман занимал должность доцента () на факультете социологии Висконсинского университета в Мадисоне. С 1990 года преподаёт на факультете социологии Университета в Олбани.
Вклад в науку
Формирование научных интересов Свой интерес к социологии Лахман связывал с общим политическим фоном 70-х годов XX века: война во Вьетнаме, военный переворот в Чили, апартеид в ЮАР, индонезийская оккупация Восточного Тимора — эти и другие крупные события и явления на мировой арене заставляли американскую молодёжь задумываться о глубинных причинах политических потрясений: «Почему солдаты выстраиваются в очереди, чтобы умереть в империалистических войнах? Почему рабочие мирятся с ничтожными зарплатами и отчуждением труда? Ещё тогда, задолго до свинства рейгановской и клинтоновской эпох, не говоря уже о совсем распоясавшейся в своей безнаказанности администрации Джорджа Буша-младшего, я был поражён тем, о чём читал на страницах The New York Times (картина, которую рисовали небольшие левые издания, меня поражала ещё больше). Много раз выходя на улицу после прочтения новостей о последних бесчинствах [американского правительства], я почти на полном серьёзе задавался вопросом: „Где гильотины?“»
Лахман вспоминал, что после прочтения «Капитала» Маркса у него возникло ощущение, что в этой работе есть ответы на его вопросы, но преимущественно исторического характера. Поступив на социологический факультет Принстонского университета, молодой учёный оказался под влиянием теории модернизации и, по его собственному признанию, ему понадобилось несколько лет, чтобы осознать, что модернизация не тождественна капитализму. Только оказавшись в Гарварде с его полной свободой научной самореализации, Лахман смог сосредоточиться на том вопросе, который интересовал его больше всего, а именно — генезисе капитализма. Учёный полагал, что только поняв истоки этого явления, можно полностью осознать текущие тенденции его развития. Ознакомившись с работами крупнейших историков, изучавших данную тему, Лахман пришёл к выводу, что ни в одной из них не содержатся убедительные и внутренне непротиворечивые объяснения возникновения капитализма в одной стране и невозникновения в других. Это сподвигло его на разработку собственной теории, которая во многом основывалась на работах социологов Макса Вебера и Чарльза Райта Миллса, а также трудах британских историков (Лоуренса Стоуна, Кристофера Хилла и Эрика Хобсбаума). «Я пришёл к выводу, — признавался учёный, — что по сути и Маркс, и марксисты задавали правильные вопросы, но ответы на них требовали большой дозы анализа в духе веберианства и теории элит». В одном из интервью он признал, что его интерес к элитам был вызван прочтением работ Вебера, именно у последнего он позаимствовал тезис о существовании трёх элит (хотя сам Вебер этот термин не использовал): Короны, магнатов и духовенства.
Конфликт элит и зарождение капитализма в Англии В своей первой монографии «От манора к рынку» (1987) Лахман выдвинул идею, что переход крестьян от исполнения трудовых повинностей к наёмном труду в Англии стал возможен не благодаря классовому конфликту (как считали марксисты) или расширению внешней торговли (как полагали веберианцы), а в результате растянутого во времени конфликта элит, исход которого не мог быть предвиден никем. Лахман рассматривает конфликт на государственном уровне (между Короной, Церковью и магнатами) и на локальном уровне (между фермерами, землевладельцами и арендаторами). В ходе Реформации Генрих VIII нанёс сокрушительный удар церкви, секуляризировав монастырские земли и конфисковав церковное имущество. Корона не была заинтересована в том, чтобы земли, отчуждённые от Церкви, оказались в руках магнатов, всеми силами ограничивала их власть на местах, и в конечном результате плодами Реформации воспользовался новый класс фермеров-землевладельцев (джентри), которые приватизировали общинные земли, а вместе с ними присвоили себе доход аграрной революции, произведённой крестьянами-йоменами.
Книга получила достаточно высокую оценку со стороны специалистов, как социологов, так и историков-аграрников. высоко оценил новизну идей и логичное, хорошо структурированное изложение. оценила работу словами: «Этот провокативный и ясно изложенный анализ отвечает на вопросы, на которые не смогли дать ответы другие теории». Наиболее резкий отзыв оставила известный британский историк, специалист по аграрной истории Англии Джоан Тирск, которую Лахман раскритиковал в своей книге за пренебрежение уровнем инфляции. Тирск упрекнула автора книги в вольном обращении с фактами, невнимательном проставлении сносок и упорном желании подтянуть факты под свою концепцию.
Конфликт элит в средневековой Европе В следующей книге, «Капиталисты поневоле», вышедшей в 2000 году, Лахман применяет свою теоретическую модель к целому ряду нерешённых историко-социологических вопросов, которые так или иначе затрагивают проблему генезиса капитализма в средневековой Европе. По мнению учёного, все ранее существовавшие теории социального развития не могли в полной мере объяснить динамику экономического развития и социальные преобразования в рассматриваемый период и, главное, оказались полностью бессильны в тех случаях, когда было необходимо ответить на вопрос, почему генезис капитализма успешно произошёл в одной стране, или регионе, но не произошёл в другой.
В своей книге Лахман приходит к выводу, что первые капиталисты не были расчётливыми дельцами, которые смогли предугадать, что капитал окажется доходнее феодальной ренты: они действовали на свой страх и риск с единственной целью — в условиях политической турбулентности защитить свои политические и экономические позиции и при этом не имели представления о том, к каким последствия приведут их действия в долгосрочной перспективе. Лахман утверждает, что ни сами города, ни этика протестанизма сами по себе не ведут к появлению капитализму. Он критикует Фернана Броделя, Джованни Арриги и Иммануила Валлерстайна, приверженцев мир-системного анализа, за их неспособность объяснить, почему расцвет итальянских городов-государств в XV веке не привёл к появлению капитализма в Италии, почему в XVI веке экономическое лидерство перешло к голландцам, а ещё через столетие — к Англии.
Чтобы дать ответ на этот вопрос, Лахман последовательно прослеживает конфликты элит в Северной Италии, Голландии, Англии, Франции и Испании. Учёный показал, как автономия итальянских городов эпохи Возрождения была обусловлена борьбой пап, французских, бургундских и германских монархов, после чего уже конфликт местных элит дал толчок развитию торговли и рационального предпринимательства. Эти процессы в свою очередь помогли сформироваться институтам городского капитализма и задать его пределы. Особо выделен опыт Флоренции, где местные элиты, лишённые возможности участвовать в транснациональной торговле, занялись производством шерсти и шёлка и финансированием Святого Престола. Во Флоренции на протяжении столетий продолжался конфликт местных элит, которые периодически вынуждены были прибегать к помощи общественных групп, занимавших более низкое социальное положение, что повлекло за собой постепенный переход рычагов управления от аристократии к патрициям, а от тех — к новым элитам. Приходя к власти, каждая следующая элита пыталась предотвратить следующий виток развития конфликта, который мог бы угрожать достигнутым ею преимуществам — примером может служить история восстания чомпи. Борьба элит шла за возможность эксплуатации деревень вокруг Флоренции, и успешная рефеодализация в период правления достигших стабильности Медичи, заблокировав дальнейшее развитие конфликта, стала препятствием для развития города по капиталистическому пути.
Конфликт голландских элит создал жёсткую, неэластичную структуру социальных отношений (), которая позволила голландским купцам завоевать и колонизировать часть Америки и Азии. Однако в дальнейшем консолидация элит и социальное спокойствие в Голландии XVIII века привели к тому, что её социальная структура не менялась даже перед лицом геополитических и экономических вызовов со стороны британцев. Различные голландские элиты настолько окопались на своих позициях, что смогли блокировать реформы, даже когда стало абсолютно ясно, что прославленная голландская система не может противостоять ни в международной торговле, ни в мануфактурном производстве поднимающейся Британии.
Обращаясь к опыту Англии, учёный обнаруживает, что причины, характер и исход Английской революции во многом были определены взаимоотношениями элит, которые сложились в Англии за несколько веков до указанного события. Когда Генрих VIII (1509—1547) столкнулся с дефицитом казны и невозможностью введения дополнительных прямых налогов, он использовал Реформацию для секуляризации церковных земель. Независимость английской церкви от землевладельцев на провинциальном уровне создала такую ситуацию, при которой монархии требовалось контролировать всего несколько дюжин клириков на самом верху церковной иерархии, чтобы получить полный контроль над Церковью. Корона использовала имущество монастырей, чтобы обеспечить поддержку Реформации светской элитой. Генрих VIII продавал монастырские земли, драгоценности и бенефиции, чтобы оплатить войны, начатые в 1539 году, однако даже их хватило только на то, чтобы покрыть треть военных расходов. Преемники Генриха, Эдуард VI (1547—1553), Мария I (1554—1558) и Елизавета I (1558—1603), потратили оставшуюся часть доровского имущества на своих политических клиентов. За время их правления огромное количество пэров и джентри, даже католики по вере, стали собственниками земли или десятины, которые некогда принадлежали церкви и были захвачены во время упразднения монастырей. Когда на престол взошли Яков I и Карл I, они столкнулись с одной, но крупной проблемой: большая часть способов сбора налогов были заблокированы монополиями и привилегиями, розданными Елизаветой I.