Портре́т М. Н. Ермо́ловой — картина русского художника Валентина Серова, созданная в 1905 году. Размер — 224 × 120 см. Портрет написан в связи с 35-летием со дня первого выхода на сцену актрисы Малого театра Марии Николаевны Ермоловой. Картина была заказана и оплачена участниками московского Литературно-художественного кружка. Работа над полотном проходила дома у актрисы — на Тверском бульваре, 11. Актриса позировала художнику в течение тридцати двух сеансов. Торжественное «открытие» портрета состоялось в 1907 году во время банкета, устроенного в честь Ермоловой.
При жизни Серова картина экспонировалась на Таврической выставке (1905), организованной Сергеем Дягилевым, на Русской художественной выставке в Париже (1906). Кроме того, портрет демонстрировался на коллективных выставках Союза русских художников. В 1920 году картина перешла в собственность Малого театра. С 1935 года находится в Государственной Третьяковской галерее (инв. номер 28079). Там же хранится единственный известный искусствоведам эскиз к портрету, выполненный Серовым и показывающий, что ещё до начала непосредственной работы художник определил композицию, выбрал ракурс, придающий образу монументальность, и решил сделать акцент на силуэте актрисы.
Портрет Ермоловой, написанный во время Первой русской революции, несёт отпечаток мировоззренческих взглядов автора, ставшего свидетелем «кровавого воскресенья» в январе 1905 года. В образе актрисы художник стремился показать те черты, которые ему казались идеальными и были связаны с гуманистическими традициями русской культуры. Работа Серова вызвала неоднозначные отклики среди современников художника; диапазон их мнений варьировался от полного неприятия картины до утверждений о том, что портрет является «лучшим отражением творческой личности актрисы». Режиссёр Сергей Эйзенштейн, анализируя композицию холста, пришёл к выводу, что использовавшиеся Серовым «монтажные приёмы» являются предтечей кинематографической техники работы с кадром. Художественные средства, применявшиеся для «монументализации образа» Ермоловой, вероятно, получили развитие в картине «Портрет О. М. Нестеровой» Михаила Нестерова.
История создания В 1905 году Мария Ермолова готовилась отметить 35-летие со дня своего первого выхода на сцену. Изначально предполагалось, что бенефис актрисы, приуроченный к знаменательной дате, состоится 30 января на сцене Малого театра. Однако драматические события в жизни страны, связанные с началом Первой русской революции, внесли коррективы в намеченные планы. Ермолова сама отказалась от проведения праздничных мероприятий. Тогда её друзья — участники московского Литературно-художественного кружка, созданного по инициативе артиста Александра Южина и поэта Валерия Брюсова, — решили преподнести Марии Николаевне подарок: они обратились к Валентину Серову с просьбой написать портрет актрисы. Заказ от имени кружковцев художнику передал Илья Остроухов. Он же сумел убедить Ермолову, не любившую «выставлять себя напоказ», дать согласие на совместную работу с Серовым.
Серов, входивший в ту пору в число весьма востребованных русских портретистов, брался отнюдь не за каждый заказ: он мог отказаться от работы, если не чувствовал личной расположенности к будущей модели. В одном из писем художник объяснил причины нежелания писать портрет неизвестного лица так: «Как ленивый эгоист я выбираю то, что мне легче, что более по руке». К Ермоловой, за игрой которой Серов нередко следил из зрительного зала, он, напротив, испытывал симпатию. Их внутреннее родство проявлялось и в том, что в кругу близких они считались «великими молчальниками»: и художник, и актриса отличались малоречивостью и склонностью даже во время многолюдных вечеринок погружаться в собственные размышления и переживания.
В московской квартире Серова не было мастерской в привычном понимании этого слова. Поэтому работа над заказанными портретами шла обычно в доме той или иной модели. Лишь некоторые из картин, в том числе портреты Ермоловой и Фёдора Шаляпина, художник дописывал в своём помещении, именуемом «залой». Основная же работа над портретом Марии Николаевны проходила в её доме, на Тверском бульваре, 11. Этот особняк, нижние своды которого возводились, вероятно, в конце XVII — начале XVIII века, был впоследствии назван сотрудниками Музея Ермоловой «домом с привидениями». Долгое время он имел в московской среде плохую репутацию — по одной из легенд, в его стенах произошло убийство на почве ревности. В 1889 году особняк был приобретён мужем Ермоловой — Николаем Шубинским. Адвокат Шубинский покинул Россию после Октябрьской революции; его жена осталась в Москве и жила на Тверском бульваре до конца своих дней.
В доме на Тверском Мария Николаевна в феврале — марте 1905 года позировала Серову. Непосредственная работа проходила в расположенном на втором этаже Белом зале с зеркалами, арками и лепными карнизами. Актрисе и художнику для создания портрета потребовались тридцать два сеанса. Для придания фигуре Ермоловой монументальности художник располагался на низкой скамеечке; актриса, рост которой был чуть выше среднего, возвышалась над портретистом, как на пьедестале. Впоследствии Серов рассказывал живописцу и искусствоведу Игорю Грабарю, что писать «в этой скрюченной позе, без возможности не только отойти, но и пошевельнуться», ему было непросто. Работа шла в полной тишине; лишь изредка в помещение входил Шубинский, и его появление позволяло прервать сеанс на несколько минут. В процессе работы — как правило, за день до очередного сеанса — художник посещал спектакли с участием Ермоловой; наблюдения за актрисой на сцене и в жизни помогали Серову лучше понять внутренний мир Марии Николаевны.
Серов, редко хваливший себя, оценил работу над портретом Ермоловой фразой: «Но ничего, как будто что-то получилось». За картину художник получил 1000 рублей. (Для сравнения: портрет Николая II, написанный Серовым в 1900 году, был оценён заказчиком в 4000 рублей; за изображение актрисы Иды Рубинштейн ему также заплатили 4000 рублей.) Гонорар за портрет Ермоловой живописцу передал Илья Остроухов, принявший, согласно сохранившейся расписке, необходимую сумму от членов Литературно-художественного кружка 27 февраля 1905 года. Встречная расписка Серова о том, что деньги получены, датирована 28 февраля.
Судьба картины В 1907 году Ермолова, устав от интриг со стороны театрального начальства, испытывая недовольство художественной жизнью Малого театра и чувствуя переутомление, решила оставить сцену (позже выяснилось, что не навсегда). 11 марта в помещении Литературно-художественного кружка в честь актрисы состоялся банкет. На чествование прибыли Немирович-Данченко, Станиславский, коллеги Ермоловой по Малому театру, артисты петербургских и московских театров, другие деятели литературы, искусства и науки — всего около трёхсот человек. На торжестве было прочитано большое количество адресов и речей в честь актрисы. Немирович-Данченко в своём выступлении, в частности, сказал: «Когда мы вспоминаем ваши сценические создания, сотканные из тончайших страданий, мы называем вас певцом женского подвига». Тогда же состоялось и своеобразное «открытие» портрета Ермоловой кисти Серова. В затемнённый зал, где собрались гости, Ермолову ввёл под руку профессор Баженов: «…упал белый занавес, и перед зрителями на освещённой сцене показался портрет. Взрыв аплодисментов был выражением горячей любви к актрисе и благодарности художнику». Газета «Русские ведомости», разместившая отчёт о мероприятии в номере от 13 марта 1907 года, писала, что портрет Ермоловой, «очень эффектно освещённый и окружённый лаврами», стал украшением зала.
К моменту «открытия» портрет уже имел определённую известность. . В следующем году полотно выставлялось в Париже на экспозиции Серова, участвующей в «Русской художественной выставке», организованной Обществом Осенних салонов. Также портрет демонстрировался на коллективных выставках Союза русских художников, проходивших в первое десятилетие XX века в Москве, Петербурге, Казани, Киеве.
В январе 1914 года состоялась первая посмертная выставка работ Серова. Первоначально экспозиция размещалась в Академии художеств Петербурга; в начале февраля выставка переместилась в Москву — в Художественный салон на Большой Дмитровке. Среди представленных экспонатов, демонстрировавшихся до середины марта, был и «Портрет М. Н. Ермоловой» (поступил на выставку из собрания Литературно-художественного кружка). В 1920 году кружок прекратил своё существование, и вместе с частью его собрания портрет стал собственностью Малого театра.
В 1935 году благодаря Михаилу Нестерову, считавшему, что портрет является шедевром и должен быть доступен массовому зрителю, картина попала в Третьяковскую галерею на правах «временного хранения». После юбилейных выставок картин Серова, приуроченных к его 70-летию и проходивших в Русском музее и Третьяковке, Нестеров употребил всё своё влияние, чтобы портрет уже не покидал Лаврушинский переулок, но только в 1949 году удалось добиться письменного распоряжения Комитета по делам искусств о передаче картины из временного хранения в собрание Третьяковской галереи. На этой же юбилейной выставке в Третьяковке был представлен и эскиз к портрету, выполненный на бумаге карандашом и акварелью.
Образ Ермоловой
На картине Серова нет явных признаков, указывающих на профессию изображённой на ней дамы, — она не жестикулирует, не пытается с помощью мимики или движений передать эмоции. Тем не менее даже неискушённый зритель может понять, что героиня портрета — человек из мира искусства. «Подсказками» в данном случае являются и горделивая осанка, и внутренняя страстность, и «едва уловимая тень трагизма», и духовная наполненность образа — качества, которые обычно присущи людям, умеющим воздействовать на большую аудиторию.
Актриса Мария Ермолова была властительницей дум для нескольких поколений зрителей. Её авторитет в театре был столь высок, что она имела право сама выбирать себе роли для бенефисов. Ермолова выходила на сцену в образах Марии Стюарт в одноимённом спектакле по пьесе Шиллера, Жанны д’Арк в «Орлеанской деве», Катерины в «Грозе»; в постановках по произведениям Александра Островского она сыграла в общей сложности более двадцати ролей. Актёрская убедительность Ермоловой была столь сильной, что, по воспоминаниям Татьяны Щепкиной-Куперник, во время премьеры спектакля «Татьяна Репина» по пьесе Алексея Суворина и партнёры по сцене, и публика поверили в реальную смерть актрисы: «В зале творилось что-то неописуемое: истерики, вопли, вызывали докторов, выносили женщин без чувств».
В момент написания портрета Ермолова находилась в расцвете творческих сил. Она была хорошо сложена, отличалась «строгой красотой»; современники, обращавшие особое внимание на взгляд актрисы, писали про свет и глубину её «глубоко карьих» глаз. Артист Малого театра Михаил Ленин рассказывал, что они «плавали среди бесконечно бушующего моря, это был такой взлёт могучего темперамента, что у меня дрожал каждый нерв». Серов, скрупулёзно изучавший мельчайшие нюансы в настроении актрисы, уловил «доминирующий» оттенок её взгляда — по мнению искусствоведа Наталии Радзимовской, «он состоит в необычайной просветлённости». Директор Русского музея Владимир Леняшин, говоря об общей одухотворённости портрета Ермоловой, сравнил бушующий в актрисе трепет с «огнём, мерцающим в сосуде».