Советская фантастическая литература представляет собой корпус художественных фантастических текстов, написанных советскими писателями. Как и в целом советскую культуру, советскую фантастику можно разделить на ранний (довоенный) и поздний (послевоенный) период.
В советской фантастической литературе среди публикуемых произведений преобладала научная фантастика. Написание фэнтези, мистики, хоррора, киберпанка — популярных на Западе разновидностей фантастики — в СССР не приветствовалось, был запрет на целый ряд противоречащих ортодоксальному марксизму тем, что существенно ограничивало писателей в творчестве. До середины 1980-х годов вся фантастика советского периода рассматривалась литературоведами как научная, а в её рамках выделяли жанровые подвиды: космическая, приключенческая, детективная, юмористическая, историческая и др.
История советской фантастической литературы В 1920-е годы в СССР происходил бум научной фантастики. Советская фантастика 1920-х годов очень разнообразна. К ней относятся и строго «научная» (В. Обручев, К. Циолковский), и авантюрно-приключенческая фантастика с сильным ироническим подтекстом или с сатирическим переосмыслением фантастического допущения, порой носящая характер пародии или автопародии (В. Катаев, М. Шагинян, И. Эренбург, В. Гончаров, Я. Окунев, Б. Лавренёв, Вс. Иванов, В. Шкловский, А. Беляев, Л. Рубус, Н. Муханов, В. Гончаров, С. Беляев), и социальная фантастика (В. Итин, Я. Окунев, Б. Лавренёв, Б. Ясенский, Э. Зеликович, А. Беляев, В. Гончаров). В центре внимания русских фантастов этого времени находились классовые вопросы: авторы стремились к тому, чтобы отрефлексировать недавние события и выявить направление, в котором движется социальная действительность. Многие из публиковавшихся в 1920-е годы фантастических произведений изображали советское общество будущего и победу социализма во всём мире, как, например, «Страна Гонгури» В. Итина, «Через тысячу лет» В. Д. Никольского и др. Очень важную роль играла популяризаторская функция научной фантастики: считалось, что она должна ставить перед собой в основном задачи предвидения в области техники и естествознания.
Ряд писателей, творчеству которых в целом фантастика была чужда, тем не менее в 1920-е годы обращались к ней для выражения своих взглядов — в частности, А. Н. Толстой («Аэлита», «Гиперболоид инженера Гарина», «Союз пяти», «Бунт машин»), В. Катаев (романы «Остров Эрендорф» и «Повелитель железа»), М. Шагинян («Месс-Менд» и «Лори Лэн, металлист»), В. Шкловский в соавторстве с Вс. Ивановым («Иприт») и др.
В 1923 году впервые публикуется написанный А. Н. Толстым в эмиграции роман «Аэлита», который надолго стал эталоном русской социально-фантастической прозы, сыграл большую роль в становлении советской фантастики. Роман представляет собой гармонический сплав бытового реализма с космической романтикой, героических приключений с философским размышлением. Научно-фантастическое начало в романе связано со сказочно-исторической, приключенческой, любовно-психологической, социально-революционной тематикой. Социальная проблематика затрагивается в романе А. Н. Толстого «Гиперболоид инженера Гарина», где универсальность фантастического изобретения, таящего в себе возможности и боевого, и промышленного применения, обеспечивает самые разнообразные психологические, детективные, памфлетные, героические, а по первоначальному замыслу — даже утопические художественные возможности. А. Н. Толстой продолжал уэллсовскую традицию в духе особенностей русского реализма, открывая для своих последователей пути реалистической универсализации научно-фантастической прозы, закладывая основу для тех изменений, что оказались для неё характерны в 1970—1980-е годы.
Ярким представителем фантастики 1910—1920-х годов был А. Грин, проза которого хотя и с трудом поддаётся жанровой классификации, но ряд её особенностей позволяет отнести писателя к числу основоположников фэнтези. При этом вымысел в фантастике Грина не имеет никакой мотивировки, даже сказочной. Чудесные, сверхъестественные способности героев Грина дают возможность показать романтику невозможного, высоту духа и низменные страсти. Особенности вымысла в произведениях Грина, по-своему очень оригинальные, восходят к переплетению сказочного и реального в народной сказке, у Гоголя и Достоевского.
Один из самых ярких представителей советской фантастики 1920—1940-х годов — А. Беляев (цикл рассказов «Изобретения профессора Вагнера»; романы «Человек, потерявший лицо», «Человек-амфибия», «Голова профессора Доуэля», «Ариэль» и др.). Его произведения и произведения С. Беляева, Л. Лагина, В. Обручева выделяются на общем фоне фантастики ближнего прицела сюжетным динамизмом. В произведениях А. Беляева находят отражение характерные для эпохи поиски жанровых форм, злободневность и мечта о будущем; его творчество очень богато в жанровом и тематическом отношении, до него русская фантастика не знала такого многообразия жанров. В то же время для произведений А. Беляева характерны неискусно или умозрительно придуманная гипотеза, чаще всего не вписанная убедительно в окружающую обстановку, бледность образов персонажей, послушное следование идеологическим догмам. В «Плутонии» и «Земле Санникова» В. Обручева внешнее правдоподобие сочеталось с увлекательными приключениями, описания природы и животного мира зрительно-выпуклы, задействована богатая эрудиция автора, однако существенным изъяном является недостаток литературной техники (образного языка, в частности).
Подлинная социально-критическая фантастика представляла собой скрытую оппозицию официальной линии развития советской фантастической прозы — к подлинной социально-критической фантастике относятся произведения М. Булгакова, Е. Замятина, А. Платонова, в творчестве которых получил развитие жанр антиутопии. В романе Булгакова «Мастер и Маргарита» присутствует синтез различных типов вторичной условности: объединение сатиры и фэнтези, мифа и философской условности. Для романа характерны стилистическая синтетичность и многопроблемность, вследствие чего жанр «Мастера и Маргариты» определить нелегко: роман-притча, роман-утопия, сатирический роман, исторический, приключенческий, философский — каждое из этих определений верно, но не полно.
Сюжет повести Булгакова «Собачье сердце» обычно интерпретируют как аллегорию коммунистической революции и ошибочной попытки её сторонников «радикально преобразовать человечество» .. В основе проблематики «Собачьего сердца» лежат тревожные размышления Булгакова о последствиях коренной перестройки в нравственных основах бытия, усердно проводившейся большевиками, заменяющими прежние моральные устои новыми. Проблемы эти, по своей сути глубоко философские, рассматриваются в повести на широком социальном фоне 1920-х годов, дающем возможность показать «бесчисленные уродства» социалистического быта.
Роман-антиутопия Замятина «Мы» (1920) был запрещён к изданию, его опубликовали в России лишь в 1988 году. «Мы» знаменовали собой рождение нового жанра в русской литературе, объединившего приключенческий роман, памфлет и научную статью.
Фантастико-утопические элементы присутствуют в немалом количестве повестей и рассказов Платонова, но в «Чевенгуре», «Котловане» и «Ювенильном море» они наиболее рельефны. Все три произведения можно назвать и утопиями, и антиутопиями; фантастовед В. Ревич характеризует их как «очень странные… утопии, не похожие ни на что другое в мировой литературе». Эти произведения имеют антитоталитарную направленность; как подчёркивает В. Ревич, Платонов выражает в них ту мысль, что «если средства для достижения возвышенных целей кровавы и бесчестны, то разговоры об их возвышенности — подлый обман, в лучшем случае — самообман»; автор с большой «художественной силой продемонстрировал… пустоту, никчёмность громких, якобы революционных фраз, которых сами произносящие чаще всего не понимают, или — что хуже — делают вид, что понимают».
Во второй половине 1930-х годов в советской фантастической литературе часто присутствовала тема будущей войны, при этом в произведениях такого рода (П. Павленко, Н. Шпанова, С. Беляева, Г. Адамова, Н. Автократова) преобладали бодряческие настроения, описывались быстрые решающие победы. Авторы таких произведений не смогли предугадать трагедию Великой Отечественной войны и, как впоследствии отмечал В. Ревич, «психологически разоружали советский народ перед лицом смертельной опасности».
В 1939—1940 годах вышел журнальный вариант романа Ю. Долгушина «Генератор чудес», автор которого ставил перед собой задачу изобразить сверхоружие, сделавшее бы СССР неуязвимым. Роман стал настолько популярен, что писатель получил множество писем, проводились читательские конференции. Однако во время Великой Отечественной войны предсказания Долгушина не сбылись: в войне не участвовали чудесные генераторы, которые могли бы усыпить целое войско. Достоинства романа — хорошо переданная атмосфера своего времени, психологизм (несмотря на избыток специальных сведений и «технологических» эпизодов, сближающих роман с возникшим поздней фантастико-производственным романом).
Мечта о сверхоружии присутствует также в романе «Тайна двух океанов» (1949) известного писателя Г. Адамова, который написан в беляевском духе и наполнен пространными естественнонаучными разъяснениями.
Влиятельное положение в писательской иерархии занимал А. Казанцев, романы которого отличает, по утверждению В. Ревича, «крайне неизящная, неповоротливая, как звероящер, общая идея, вроде моста подо льдом из Советского Союза в Америку» («Арктический мост»). Однако роман «Пылающий остров» Казанцева, впервые опубликованный в 1940—1941 годы, содержит не только оригинальную гипотезу, но и по-настоящему выразительные описания картины задыхающейся Земли, воздух которой сгорает вследствие гигантского пожара. Впоследствии Казанцев сильно перерабатывал и дополнял свой роман, перенеся его действие на более позднее время, но сохраняя и приметы 1930-х годов, в результате чего в романе стали заметны анахронизмы.
В 1930—1950-е годы возросло идеологическое давление на советскую фантастику, от которой стали требовать строгой научности, связанной с событиями ближайшего будущего. Ко времени конца 1940-х — начала 1950-х относится расцвет в советской фантастике «фантастики ближнего прицела», истоки которой — в романе «Подводные земледельцы» А. Беляева (1930) и к представителям которой относятся в том числе В. Немцов, В. Сытин, В. Сапарин, В. Охотников. Создателями теории ближнего прицела (она же теория предела) были писатель В. Немцов и критик С. Иванов, требовавшие мечтать в пределах научно установленных фактов и не заглядывать в будущее больше чем на несколько лет вперёд, что привело к популяризации науки и техники того времени и к исчезновению социальной фантастики, которая начала уже развиваться в 1920—1930-е годы. Художественный уровень советской фантастики в период господства теории ближнего прицела существенно снизился по сравнению с 1930-ми годами.
Впоследствии фантастика ближнего прицела негативно оценивалась критиками и литературоведами. Так, фантастовед Е. Н. Ковтун характеризовала её как изображающую плоское и схематичное «светлое будущее» (А. Палей, Э. Зеликович и др.) и развивающую тему конфликта между миром социализма и западным буржуазным миром (В. Немцов, Ю. Долгушин). Характерна, по определению Е. Н. Ковтун, научно-техническая проблематика, упрощённые приключенческие сюжетные схемы. А. Ф. Бритиков утверждает, что присущая «фантастике ближнего прицела» установка «„на грани возможного“, объявленная в 40—50-е годы магистральной и единственной, привела к измельчанию научно-фантастической литературы», «к довольно скучноватому описательству открытий и изобретений, которые с большой натяжкой можно было назвать фантастическими». Как отмечает В. В. Шумко, фантазия авторов жёстко ограничивалась пятилетним планом развития, к основным фантастическим образам относятся немнущиеся брюки, самонадевающиеся ботинки, радиоуправляемые трактора и др.