«Письма из Франции» — условное название двух циклов писем Дениса Фонвизина из заграничной поездки в 1777—1778 годах.

Название и публикация

Принятое в литературоведении название «Письма из Франции» было предложено Георгием Пантелеймоновичем Макогоненко для публикации в 1950 году циклов из 16 писем Фонвизина к сестре Феодосии Ивановне, в замужестве Аргамаковой (одно из Варшавы, три из Монпелье, четыре из Парижа), и генералу Петру Ивановичу Панину (четыре из Монпелье, три из Парижа и одно из Ахена)Три сохранившихся письма к Я. И. Булгакову свидетельствуют о финансовых затруднениях автора к концу поездки, но литературного интереса не представляют. Письма к Панину, очевидно, с самого начала не носили частного характера, распространялись в списках, благодаря чему были известны Карамзину, имевшему их в виду при написании «Писем русского путешественника». Сам автор, по-видимому, собирался назвать их «Записками первого путешествия», так как подобное название встречается в сохранившихся отрывках черновиков и в проспекте 1788 года к планировавшемуся изданию собрания сочинений.

В 1798 году Иван Петрович Пнин и Александр Федосеевич Бестужев опубликовали в Санкт-Петербургском журнале два письма (из Парижа и Ахена), а в 1806 году шесть писем (с большим количеством ошибок и купюр) были изданы Михаилом Трофимовичем Каченовским в Вестнике Европы как «Письма из Франции к одному вельможе в Москву»«Вестник Европы» № 7, с. 161—175, № 8, с. 241—261, № 9, с. 3—22. В 1817 году три последних письма по тексту 1806 года были перепечатаны в шестой части «Образцовых сочинений и переводов» под тем же заглавием.

Французский вояж Фонвизиных

Свою вторую заграничную поездку Денис Фонвизин предпринял летом 1777 — осенью 1778 с целью лечения супруги, страдавшей от солитера. Кое кто из современников полагал, что это был лишь формальный предлог для столь длительного путешествия, действительной же причиной, как утверждает Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский, стало неосторожное слово писателя, задевшего фаворита императрицы Григория Александровича Потёмкина, после чего Фонвизину пришлось испросить длительный заграничный отпуск. Мнение советских исследователей (Георгия Пантелеймоновича Макогоненко, Любови Ивановны Кулаковой) о тайной дипломатической миссии секретаря и доверенного лица президента Коллегии иностранных дел Никиты Ивановича Панина, связанной с готовившейся англо-французской войной, остается спорным и ставится под сомнение французскими авторами.

Польша

8 июля 1777 Денис Фонвизин покинул столицу, вначале отправившись в свое имение. Выехав 19 августа из Смоленска, первую остановку супруги сделали в городе Красном, «который похуже немного всякой скверной деревни» и где повар местного градоначальника угостил путешественников отравой, которую Фонвизин обещал вовек не забыть. 22-го пересекли границу у Толочина, 24-го перешли Березину, по которой проходила граница Польской Белоруссии и Литвы, и на следующий день прибыли в Минск, показавшийся Фонвизину немногим лучше русской Вязьмы. 27-го не без приключений добрались до Столбцов, где находились мощи святого Фабиана и священники дурили народ, изгоняя с их помощью чертей из беснующихся. По этому поводу автор замечает, что «удивления достойно, какие плуты, из каких плутов ничего не изгоняя, обогащаются и купаются в душах таких простаков, каковы поляки». До тех пор дорога проходила через еврейские районы Речи Посполитой и по мнению Фонвизина вообще вся Польша принадлежала жидам и попам. 28-го обедали в местечке Полонечно у Радзивила, а на следующий день в Слониме, резиденции гетмана Литовского. 2 сентября были в Бельске, 3-го в Венгрове, где их принял университетский товарищ Фонвизина князь Солнцев, командовавший в том городе русскими войсками. 5 сентября, проделав 900 верст, прибыли в Варшаву, показавшуюся автору очень похожей на Москву.

В польской столице супруги пробыли две недели, ежедневно встречались с русским послом графом Отто Магнусом Штакельбергом, командиром русского оккупационного корпуса генералом Аврамом Ивановичем Романусом, и Фонвизин был представлен польскому королю Станиславу Августу Понятовскому, наслышанному о его известности в России. О местном светском обществе русский комедиограф отзывается как о крайне развращенном; по его словам «часто в компании найдёшь мужа с двумя женами: с тою, с которою живёт, и с тою, с которою развёлся. Развестись с женою или сбросить башмак с ноги — здесь все равно», дворяне дерутся на дуэлях по любому поводу, но местные комедийные спектакли Фонвизин похвалил, хотя и высокомерно бросил, что «польский язык в наших ушах кажется так смешон и подл, что мы помираем со смеху во всю пиесу».

Германия

Проведя три недели за осмотром достопримечательностей Дрездена, Фонвизин прибыл в Лейпциг уже по окончании ярмарки, и этого момента дал волю своей язвительности:

Я нашел сей город наполненным уче­ными людьми. Иные из них почитают главным своим и человеческим достоинством то, что умеют говорить по- латыни, чему, однако ж, во времена Цицероновы умели и пятилетние ребята; другие, вознесясь мыс­ленно на небеса, не смыслят ничего, что делается на земле; иные весьма твердо знают артифициальную ло­гику, имея крайний недостаток в натуральной; сло­вом — Лейпциг доказывает неоспоримо, что ученость не родит разума.

В итоге Лейпциг показался путешественникам настолько же скучным, насколько был весел Дрезден.

Во Франкфурте-на-Майне он посетил императорскую электоральную палату, а в «имперской архиве» видел Золотую буллу Карла IV. Дальше путь пролегал через мелкие германские княжества Ханау, Майнц, Фульду, Саксен-Готу, Эйзенах. На дорогах часто отсутствовало мощение, но соответствующий сбор требовали аккуратно, а на вопрос путешественника, карету которого в очередной раз вытащили из грязи: «где же мостовая, за которую вы берете деньги?», следовал ответ, что местный князь намерен её устроить в будущем, но деньги собирает уже сейчас. В Мангейме Фонвизин представился дружественному Российскому двору курфюрсту Карлу Теодору, с которым отобедал, а сам город нашел лучшим во всей Германии, что объяснил его пограничным положением и сильным французским влиянием.

Франция

В полумиле от Мангейма начиналась французская территория. Первым городом, через который проехали путешественники, был Ландау, при въезде в который «ошибла нас мерзкая вонь, так что мы не могли уже никак усомниться, что приехали во Францию. Словом, о чистоте не имеют здесь нигде ниже понятия, — все изволят лить из окон на улицу, и кто не хочет задохнуться, тот, конечно, окна не отворяет». В Страсбурге Фонвизин увидел «мавзолею» маршала де Сакса («верх искусства человеческого»), наблюдал католическую панихиду, едва удержавшись от хохота при виде напудренных попов в париках, готическая же колокольня Страсбургского собора, «сквозная и дырчатая», будто готовая развалиться, привела его в недоумение.

Проехав Страсбург, Безансон, Бурк-ан-Брес, Фонвизин добрался до Лиона. Французские дороги были очень хороши, но городские улицы повсюду узки и загажены нечистотами. В Лионе на самой главной и широкой улице путешественник наткнулся на толпу людей, зарезавших свинью и без всякого смущения посреди дороги опалявших ей щетину. По этому поводу Фонвизин пишет, что невозможно представить, как бы петербургская полиция позволила производить такое действо где-нибудь на Миллионной. Знаменитые ткацкие мануфактуры, а также лионские храмы, наполненные картинами великих художников, привели автора в искреннее восхищение, сам же Лион, где ширина Роны сравнима с Невой, напомнил ему Петербург, хотя гранитная лионская набережная была значительно хуже. Из Лиона вояжёры направились по реке до Пон-Сент-Эспри, а оттуда через Ним проехали до Монпелье.

Монпелье

В столице Нижнего Лангедока, славной своей медицинской школой и чудесным климатом в зимние месяцы, госпожа Фонвизина пользовалась услугами лучших в Европе специалистов, сумевших выгнать из ее организма опасного паразита, который после тщательного изучения послужил науке в качестве ислледовательского образца при написании диссертации.

Лекарство, данное графом Сен-Жерменом, не дало никакого результата, лишь убедив Фонвизина в том, что перед ним «весьма чудная тварь» и необыкновенный шарлатан. Письмо, в котором этот авантюрист обещал русскому чиновнику золотые горы, тот переслал генералу Панину, а по поводу прожектов, суливших обогащение российской казне, посоветовал адресоваться к русскому министру в Дрездене.

В период пребывания Фонвизиных в городе собралось блестящее общество, так как в это время там проходили Штаты Лангедока. Как министерский чиновник, Фонвизин направил своему патрону отчет об этом событии, а также подробно описал это архаичное действо и своим корреспондентам. Формально штаты должны были в течение двух месяцев обсуждать административные вопросы провинции, но, по словам путешественника, все мероприятие свелось к сбору в королевскую казну налога, высокопарно именовавшегося «добровольным даром» (bon gtatuit), и который в любом случае был бы выбит из населения, если надо, то силой. По мнению Фонвизина, его сумма в пересчете составляла 920 000 рублей. Председательствовали на собрании главнокомандующий в Лангедоке кавалер ордена Святого Духа граф Перигорский, архиепископ Нарбонский, наместники граф Монкан и виконт де Сент-При, первый барон и кавалер ордена Святого Духа маркиз де Кастр и первый президент города Клари, с которыми Фонвизин провел зимние месяцы в увеселениях.

Путешественник посвящал много времени ученым занятиям, благо услуги преподавателей во Франции были дешевы, как нигде в мире, ибо в стране, где должности продавались, мало кто считал нужным тратить время и деньги на получение ставшего бесполезным специального образования. По мнению Фонвизина, практика веналитета привела к тому, что в королевстве, гордившемся своим культурным первенством и предоставлявшем широчайшие возможности для просвещения, в дворянской среде в больших городах царило крайнее невежество, какого нельзя было встретить даже у помещиков в русской провинции. Местное духовенство поддерживало свой авторитет, распространяя самые дикие суеверия, те же французы, которые смогли свергнуть духовную тиранию, впадали, по мнению консервативно настроенного писателя, в другую крайность — новую философию, преисполнявшую их атеистической гордыней.

Главной заботой Фонвизина было изучение местных законов, которые безусловно превосходили российские, но из-за тотальной коррумпированности администрации фактически не работали и в судах так же царило право сильного, с той разницей, что французы соблюдали внешние формальности, тогда как в России судопроизводство все ещё носило феодальный характер расправы. Он порицает свойственные французам легкомыслие и пустословие и не считает достоинством их общеизвестное умение складно и изящно выражаться по любому поводу, ибо суждения большинства из них крайне поверхностны и сводятся к готовности бездумно поддержать все, что произносит собеседник, отчего происходит повсеместный обман, которого никто и не думает стыдиться.

В письме сестре Фонвизин замечает, что «белье столовое во всей Франции так мерзко, что у знатных праздничное несравненно хуже того, которое у нас в бедных домах в будни подается. Оно так толсто и так скверно вымыто, что гадко рот утереть», а на вопрос, как можно пользоваться за столом грязными салфетками, французы отвечали, что их ведь не едят, а значит, и стирать их незачем. Восхищенный тонкостью кружевных манжетов, путешественник попросил показать сами рукава, и оказалось, что местные щеголи из экономии пришивали кружево к рубашкам из какой-то дерюги, а на недоуменный вопрос заявляли, что под камзолами грубое полотно все равно не видно. Такая же экономия господствовала и за столами даже в богатых домах, где хозяева в отсутствие гостей обедали прямо на кухне, и в прочих расходах, поэтому быт и одежда приезжих русских дворян, отнюдь не богачей, вызывали восхищение и зависть.