Могила Николая Гоголя — первая могила русского писателя Николая Гоголя, похороненного в феврале 1852 года в некрополе московского Данилова монастыря. Первоначально на могиле был установлен простой деревянный крест, позже был установлен памятник, состоящий из двух частей: чёрной мраморной плиты и бронзового креста, водружённого на чёрный надгробный камень («Голгофа»). В 1931 году при ликвидации монастыря прах писателя был перенесён на Новодевичье кладбище. В 2008 году в Даниловом монастыре было выяснено точное местоположение первой могилы Гоголя, на которой был установлен гранитный памятник с крестом. В 2009 году могила Гоголя на Новодевичьем кладбище была воссоздана в виде, приближенном к первоначальному: с плитой, камнем-голгофой и крестом.

История

Смерть и похороны

Николай Гоголь умер в московской усадьбе графа Александра Толстого по адресу Никитский бульвар, 7а утром после продолжительной болезни около 08:00 в четверг 21 февраля 1852 года, не дожив месяца до своего 43-летия. По слухам в ночь с 11 на 12 февраля он с помощью своего слуги сжёг в печке рукописи, в частности, вторую часть романа «Мёртвые души». Накануне смерти он в бреду произнёс: «Лестницу, поскорее, давай лестницу!». Эта фраза стала особенно известна в российском обществе, где ей стали придавать символичный смысл. При этом существует более прозаическая версия, якобы умирающий имел в ввиду «мельницу», что в таком случае связывали с хозяйственными делами в его семейном имении Васильевка (ныне — Гоголево) в Полтавской губернии. Ранее он выражал желание быть похороненным в этом селе возле церкви Рождества Пресвятой Богородицы, в месте упокоения своих родственников. Последними сознательными словами Гоголя были: «Как сладко умирать!».

После этих событий в России стали муссироваться слухи связанные со смертью Гоголя. Распространению сведений, что якобы писатель был похоронен заживо, дал сам Гоголь. Тема погребения заживо, в частности, в состоянии летаргического сна интересовала его на протяжении большей части жизни. Она отражена в нескольких его художественных произведениях и переписке. В первом пункте «Завещания» в начале (сразу после «Предисловия») публицистической книги «Выбранные места из переписки с друзьями» он указал: «Завещаю тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться… Будучи в жизни своей свидетелем многих печальных событий от нашей неразумной торопливости во всех делах, даже и в таком, как погребение, я возвещаю это здесь в самом начале моего завещания, в надежде, что, может быть, посмертный голос мой напомнит вообще об осмотрительности». Кроме всего прочего, слухи о погребении заживо опровергаются сообщением Николая Рамазанова, который 21 февраля сделал посмертную маску с покойника. Он указывал на явные следы разрушения на теле: «…после снятия маски можно было вполне убедиться, что опасения Гоголя были напрасны; он не оживёт, это не летаргия, но вечный, непробудный сон!» Кроме того, на носу был содран кусочек кожи, когда снимали застывшую алебастровую маску.

О кончине писателя узнала «вся Москва», современники расценивали произошедшее как «историческое событие» (Иван Тургенев), поклониться праху пришли многочисленные почитатели и знакомые. Мемуарист Фёдор Бобков, записал в дневнике 21 февраля, что в доме графа Толстого: «…весь двор был полон карет. Был губернатор Закревский и много генералов и господ». Гроб с телом были выставлены в приёмной, одной из комнат, где жил Гоголь. На голову умершего положили лавровый венок, было сделано несколько посмертных рисунков, после этого получивших распространение. При организации похорон возникли разногласия между славянофилами, друзьями умершего (Александр Ефремов, Пётр Киреевский, Александр Кошелев, Юрий Самарин, Константин и Сергей Аксаковы, Алексей Хомяков и другие), и властями, в частности, с администрацией Московского университета по поводу того, где следует отпевать тело. Близкие Гоголя настаивали, чтобы это прошло в приходской церкви Симеона Столпника на Поварской, а не в университетском храме Мученицы Татианы, как это предлагалось властями, на основании того, что писатель был почётным членом университета. Бурное обсуждение этого вопроса происходило в доме графа Толстого, и в его присутствии. Славянофилы указывали на народный характер творчества умершего, в связи с чем доступ к телу в приходской церкви должен был быть максимально широким. Против этого выступал идеолог западничества, профессор университета Тимофей Грановский. Об этих разногласиях Владимир Назимов, попечитель университета, доложил московскому генерал-губернатор графу Арсению Закревскому, который принял решение провести отпевание в университетской церкви. Несмотря на некоторое сопротивление, губернатор настоял на своём и, кроме того, распорядился выделить для всех похоронных мероприятий полицейских. Чтобы унять толки, в церковь было разрешено пускать всех без разбора. Закревский лично присутствовал при отпевании и приказал усилить за славянофилами «строгий секретный надзор». Относительно этих событий Дмитрий Свербеев, осуждая поведение славянофилов, писал 26 февраля к жене: «По обыкновению, кричали, спорили, шумели, многих рассердили, тех, которые поумнее, насмешили, и не успели ни в чём».

После проведения панихиды 22 февраля после 20:00 друзья и почитатели перенесли на руках гроб из дома Толстого в университетский храм; дорогу освещали при помощи свеч и факелов В тот же день был начат сбор денег на памятник Гоголю (согласно подписному листу в большинстве своём жертвователями выступили преподаватели университета). В субботу, 23 февраля, была проведена панихида, а в воскресенье назначена литургия и отпевание. В эти дни в церковь пускали круглосуточно и всех желающих, множество людей приходило в ночное время. Отпевание прошло в 10:00 при огромном стечении народа, хотя некоторые не знали кого хоронят. Умерший лежал в гробу с лавровым венком на голове, в руках находился букет иммортелей. Гроб несли до Данилова монастыря на руках (более 5 км): сначала профессора в мундирах, друзья, а затем студенты и поклонники. Согласно выписке из метрической книги, Гоголь был похоронен «двадцать четвёртого числа того же <февраля> месяца в Даниловском монастыре. Погребение совершал приходский священник Алексей Иоаннович Соколов с диаконом Иоанном Михайловым Пушкиным, дьячком Георгием Александровичем Линьковым и пономарём Петром Кириловым Марковым». Крышку гроба наложил актёр Михаил Щепкин, прах писателя был опущен в могилу в 14:30.

До конца XVIII века на территории Данилова монастыря хоронили преимущественно послушников, после этого доступ в него получили различные сословия. С конца XVIII — начала XIX века первый и старейший монастырь Москвы стал одним из наиболее важных, хотя и не самых престижных, некрополей города. Некрополь стал известен как место погребения многих видных представителей интеллигенции и, прежде всего, выдающихся деятелей славянофильства (Николай Языков, Фёдор Чижов, Алексей Хомяков, Дмитрий Валуев и другие); к этому общественно-политическому течению был близок Гоголь. Их захоронения образовали участок между юго-западным углом храма Святых Отцов Семи Вселенских Соборов и северо-восточной передней частью Дома настоятеля. В южной части этого участка, восточнее крыльца Дома настоятеля, и был похоронен Гоголь. В феврале 1852 года Хомяков писал Александру Попову, что Гоголь похоронен «рядом с Валуевым, Языковым и Катенькой и со временем со мною, в Даниловом монастыре, под Славянскою колонною Венелина. Так и надобно было».

Оформление могилы Среди участников сбора средств на памятник было распространено предложение о выборе в качестве эпитафии цитаты из псалма («Возлюбих любящих тя, возненавидех ненавидящих тя»). Против этого выступил Свербеев, который заявил, что готов поддержать надпись, подчёркивающую литературную сторону Гоголя, а не религиозную («ревностное не по разуму»). Из письма Кошелева к Степану Шевырёву от 28 февраля 1852 года известно, что последний (по предложению Назимова) взял на себя обязательства по обустройству могилы. Также в его переписке сохранилась подробная смета, составленная Рамазановым. Известно также, что крупную сумму пожертвовал московский предприниматель Козьма Солдатёнков. В 1852 году Пасха выпала на 30 марта. На следующий день, в понедельник, состоялось поминовение Гоголя: настоятелем монастыря архимандритом Парменом (Соколовым) была отслужена литургия и проведена панихида на его могиле, которая была засыпана цветами, что контрастировало с окружающими снежными сугробами. Через несколько дней историк Михаил Погодин в письме к Александре Смирновой писал о поминках их близкого друга: «Из церкви благоговейной толпою мы вышли на могилу — могила вся в цветах: яркие, свежие, весёлые, прекрасные, распускались они и благоухали среди молодой зелени, а вокруг снег, лёд и зима! Опять знамения жизни, этой вечной победительницы над временным и случайным врагом своим смертью». После этого присутствующие были приглашены на поминальную трапезу в покоях настоятеля. Часть столов была накрыта для «нищей братии» (более 40 человек), а вторая — для близких и друзей умершего (около пятидесяти). Перед этим друг умершего Шевырёв прочёл заключительную статью писателя из его публицистического сборника «Выбранные места из переписки с друзьями» (1845) «Светлое Воскресенье», что растрогало присутствующих до слёз. После этого стали обсуждать оформление могилы и выбирать эпитафии для размещения на надгробном памятнике. Тогда решили, что надгробие будет оформлено в виде креста, установленного на каменную глыбу, и остановили выбор на двух эпитафиях: «Горьким словом моим посмеюся» (из пророка Иеремии) и «Ей, гряди, Господи Иисусе!». Первая из них указывала на творческую сторону личности Гоголя, а вторая на религиозную. Относительно того, кто предложил цитату «Горьким словом моим посмеюся», мнения разнятся, современники называли Хомякова и Шевырёва. 9 мая, в день именин Гоголя, Шевырёв заказал панихиду в Даниловом монастыре, он один на ней и присутствовал, причём, по его мнению, она находилась не в большом почёте у монастырской братии. Тогда же на могиле побывал поэт Николай Арбузов, оставивший запись в дневнике об уважительном отношении со стороны одного монаха к поведению Шевырёва. Из статьи «Надгробия русских писателей» (Окончание), опубликованной 10 ноября 1853 года в журнале «Русский художественный листок», известно, что на тот момент надмогильный памятник ещё изготавливался.