Письмо М. А. Булгакова правительству СССР — обращение писателя Михаила Булгакова к правительству СССР от 28 марта 1930 года, представляющее собой одно из ключевых свидетельств взаимоотношений интеллигенции и советской власти в сталинскую эпоху. Письмо было написано после того, как публикации произведений Булгакова прекратились (осенью 1929 года из советских библиотек стали изыматься его книги), а пьесы были сняты с репертуара или запрещены к постановке (непосредственным поводом для обращения послужил запрет постановки новой пьесы «Кабала святош»). Просьба драматурга, находившегося в условиях жёсткой официальной травли, разрешить ему выезд за границу или предоставить работу во МХАТе получила неожиданный отклик: 18 апреля 1930 года Булгакову позвонил Сталин, разговор с которым оказал значительное влияние на дальнейшую судьбу писателя.
Предыстория Обыск и начало «уничтожения» В мае 1926 года при обыске ОГПУ у Булгакова были изъяты личные материалы, включая дневник и рукопись повести «Собачье сердце». Писатель пытался добиться возвращения изъятых материалов через обращения с заявлением как в само ОГПУ, так и председателю Совета народных комиссаров Рыкову А. И., а также позднее (осенью 1926 года) наркому просвещения А. В. Луначарскому, что стало первым опытом бюрократической переписки Булгакова с властью. Этот случай оказался не единичным эпизодом, а началом длительного противостояния писателя с официальными органами: отобранные при обыске материалы вернули лишь осенью 1929 года«И вдруг, когда он меньше всего этого ожидал, его вызвали в ГПУ и наконец дневник вернули — 3 октября 1929 года, через три с половиной года после изъятия!..» ()..
К концу 1920-х годов положение Булгакова в советском литературно-театральном пространстве становилось всё более сложным. Переломным стал 1929 год, когда писатель фактически лишился возможности работать по профессии: были запрещены пьесы «Багровый остров», «Бег»Пьеса была официально запрещена Главреперткомом ещё 24 октября 1928 года (), однако обсуждение возможности её постановки продолжилось на самом высоком уровне, и окончательное решение о запрете («нецелесообразности постановки») было закреплено на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 30 января 1929 года ()., «Зойкина квартира» и «Дни Турбиных». Осознав безысходность ситуации, в июле 1929 года Булгаков направил заявления практически одного содержания «генеральному секретарю партии»То есть генеральному секретарю ЦК ВКП(б). И. В. Сталину, председателю ЦИК М. И. Калинину, начальнику Главискусства А. И. Свидерскому и Алексею Максимовичу Горькому. Упоминая изъятие дневника и повести «Собачье сердце» и получение отказа в их возврате, писатель обращался с просьбой разрешить выезд за границу вместе с женой, так как «теперь моё положение стало ясным: ни одна строка моих произведений не пройдёт в печать, ни одна пьеса не будет играться, работать в атмосфере полной безнадёжности я не могу, за моим писательским уничтожением идёт материальное разорение, полное и несомненное».
Именно это обращение он имел в виду, когда 28 августа 1929 года откровенно писал брату Николаю:
«Тёмный год» Ответа на июльские обращения не последовало. 3 сентября 1929 года Булгаков предпринял новую попытку, направив письма секретарю ЦИК СССР А. С. Енукидзе и А. М. Горькому, в которых просил о «гуманной резолюции — отпустить» его, поскольку он «разорён, затравлен, в полном одиночестве», однако и этот шаг остался безрезультатным. Более того, давление усилилось, и осенью 1929 года в статье «Перед поднятием занавеса», напечатанной в «Известиях» 15 сентября, критик Р. Пикель с торжеством провозглашал: «В этом сезоне зритель не увидит булгаковских пьес. Закрылась „Зойкина квартира“, кончились „Дни Турбиных“, исчез „Багровый остров“. Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка советских драматургов. Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционностьПод этим идеологическим клише подразумевалось несоответствие принципам соцреализма. его творчества. Речь идёт только о его прошлых драматургических произведениях. Такой Булгаков не нужен советскому театру».«В тот тёмный год, когда я был раздавлен и мне по картам выходило одно — поставить точку, выстрелив в себя, Вы пришли и подняли мой дух» — писал Булгаков Вересаеву, единственному из писателей, кто пришёл к нему на помощьВересаев в 1929 году дал Булгакову «безо всякой просьбы на неопределенный срок взаймы 5 тысяч рублей» (), то есть примерно двухлетний заработок обычного советского писателя (при ставке 200 рублей за авторский лист).. В октябре 1929 года за подписью Крупской, которая в октябре же 1921 года также помогла безвестному тогда литераторуКрупская, по свидетельству первой жены Булгакова, помогла ему получить московскую прописку: «А жилищное товарищество на Большой Садовой в доме 10 хотело Андрея выписать и нас выселить. Им просто денег нужно было, а денег у нас не было. И вот только несколько месяцев прошло, Михаил стал работать в газете, где заведовала Крупская, и она дала Михаилу бумажку, чтоб его прописали. Вот так мы там оказались» (). На самом деле, в 1921 году Булгаков служил в ЛИТО (литературном отделе) Главполитпросвета (), который возглавляла Крупская, а в газету «Гудок» он устроился в апреле 1922 года (). и стала героиней его «святочного рассказа», было разослано письмо Главполитпросвета «О пересмотре книжного состава массовых библиотек», в котором говорилось: «Из небольших библиотек должны быть изъяты: 1. Произведения, даже и значительные в отношении литературного мастерства, проводящие настроения неверия в творческие возможности революции, настроения социального пессимизма. Например: М. А. Булгаков. Дьяволиада. „Недра“. 1926». Из советских библиотек начали изымать булгаковские книги.
События 1929-го — начала 1930 года, включая окончательное снятие пьес с репертуара (в марте 1930 года не допущена к представлению новая пьеса «Кабала святош»), нарастание материальных трудностей, а также связанное с этим ухудшение психологического состояния, сделали положение Булгакова критическим: писатель оказался на грани нищеты и нервного расстройства, «он окончательно превратился в изгоя». Именно эти обстоятельства побудили Булгакова составить развёрнутое обращение к Правительству СССР, датированное 28 марта 1930 года.
Структура и содержание письма Письмо состоит из 11 пронумерованных пунктов (авторские заголовки отсутствуют, названия пунктов даны для удобства навигации), в которых писатель последовательно аргументирует свою позицию, переходя от анализа критического положения к основной цели обращения.
Отказ от покаяния В первом пункте Булгаков отвергает совет, который ему давали многочисленные доброжелатели: написать «коммунистическую пьесу» и обратиться к правительству с покаянным письмом, отрекшись от своих взглядов и заявив о преданности идее коммунизма как писатель-попутчик, чтобы «спастись от гонений, нищеты и неизбежной гибели в финале».
Писатель отказывается от такого пути, считая его морально неприемлемым: «Навряд ли мне удалось бы предстать перед Правительством СССР в выгодном свете, написав лживое письмо, представляющее собой неопрятный и к тому же наивный политический курбет». Булгаков подчёркивает, что никогда не предпринимал попыток сочинить коммунистическую пьесу, поскольку заранее знал, что ничего хорошего из этого не выйдетПозднее, в 1936 году, Булгаков подтвердил свои слова, всё же написав что-то подобное, а именно оперное либретто «Чёрное море» — «худшее, что вышло из-под пера нашего героя. Хуже „Сыновей муллы“ и „Парижских коммунаров“, хуже самого завалящего фельетона из „Гудка“ и в общем-то хуже „Батума“» ()..
Критика в советской печати Во втором пункте Булгаков приводит убедительные статистические данные о критике его творчества в советской печати. Писатель скрупулёзно проанализировал все отзывы за десять лет литературной работы и обнаружил 301 публикацию о себе: 3 статьи — похвальных и 298 статей — враждебно-ругательных.
Для иллюстрации характера критики Булгаков цитирует наиболее показательные примеры. Героя его пьесы Алексея Турбина называли в печати «сукиным сыном», а самого автора характеризовали как человека, «одержимого собачьей старостью». В газете «Жизнь искусства» о нём писали грубо и оскорбительно, в «Комсомольской правде» его именовали «новобуржуазным отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс».
Писатель делает парадоксальный вывод: «Цель не в том, чтобы жаловаться на критику, а в том, чтобы показать: пресса СССР совершенно права». Этот ход позволяет ему перейти к объяснению своей творческой позиции, несовместимой с советской идеологией.
Полемика о цензуре Третий пункт посвящён анализу пьесы «Багровый остров» и содержит принципиальную критику цензуры. Булгаков отмечает, что все советские критики единодушно назвали пьесу «бездарной, беззубой, убогой» и даже «пасквилем на революцию». Однако критик П. Новицкий в «Репертуарном бюллетене» дал противоположную оценку, назвав её «интересной и остроумной пародией».
Используя это противоречие, Булгаков развёртывает собственную интерпретацию. Он признаёт, что в пьесе действительно присутствует «зловещая тень», но это тень не революции, а Главреперткома — цензурного органа, который «воспитывает илотов, панегиристов и запуганных „услужающих“». По мнению писателя, памфлет направлен не против Октябрьской революции, а против системы цензуры: «Памфлет не есть пасквиль, а Главрепертком — не революция».
Булгаков открыто декларирует: борьба с цензурой — его писательский долг. Он цитирует немецкую печать, назвавшую «Багровый остров» «первым в СССР призывом к свободе печати». Автор заявляет о себе как о «горячем поклоннике» свободы печати и использует яркое сравнение: «Если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода».
Творческий портрет Четвёртый пункт содержит развёрнутую характеристику особенностей творчества Булгакова, делающих его несовместимым с советской цензурой. Писатель определяет суть своего художественного метода через ряд ключевых черт: борьба с цензурой как главный стимул творчества, сгущение «чёрных и мистических красок» в сатире, глубокий скепсис к революционому процессу, происходящему «в моей отсталой стране»Эта горькая констатация концептуально восходит к раннему очерку Булгакова «Грядущие перспективы» (1919). Именно там он впервые сформулировал мысль о трагическом историческом отставании России, которое стало расплатой за революционное «безумство»., и приверженность идее «Великой Эволюции»Булгаковский термин связан с его образованием: будучи врачом, он прекрасно знал теорию Дарвина и нередко отстаивал её в спорах, даже в кругу семьи («у нас в семье очень много спорили о религии, о науке, о Дарвине… Спорили о политике, о женском вопросе и женском образовании, об английских суфражистках, об украинском вопросе, о Балканах; о науке и религии, о философии, непротивлении злу и сверхчеловеке; читали Ницше», — вспоминала Надежда Афанасьевна ()). Это понимание эволюции как медленного отбора и усложнения живых организмов Булгаков переносил на законы изменения общества (исторические процессы), которые, как и законы изменения живых организмов, нельзя «улучшить» насильственным вмешательством без катастрофических последствий, художественно исследованных им в повестях «Роковые яйца» и «Собачье сердце». — идее постепенного и органического развития общества.
Булгаков подчёркивает, что изображение страшных черт русского народа было свойственно его учителю М. Е. Салтыкову-Щедрину задолго до революции. Советская критика пыталась свести булгаковскую сатиру к простой «клевете», не желая признавать её глубину и приверженность традиции русской литературы.
В подтверждение своих слов писатель цитирует статью В. Блюма в «Литературной газете»: «всякий сатирик в СССР посягает на советский строй». На этот абсурдный тезис Булгаков отвечает риторическим вопросом: «Мыслим ли я в СССР?»
Портрет интеллигенции