Политика постправды, политика постфактов, политика постреальности — конструирование политического дискурса, в котором эмоции и дезинформация замещают собой факты. Постправда связана с общественной тревогой по поводу статуса общепринятых фактов.
Утверждается, что общественные (а не научные или философские) сложности в различении истины и лжи, честности и лживости, стали центральной проблемой общественной жизни. Как популярные комментаторы, так и академические исследователи считают эти сложности важной политической проблемой в начале XXI века. Считается, что на эту проблему оказало негативное влияние распространение новых коммуникационных и медиатехнологий . Термин «постправда» был популяризирован в и в словарных определениях. Первоначально он описывал обилие и влияние вводящих в заблуждение или ложных политических утверждений, но позднее стал концепцией, которую эмпирически изучают и теоретизируют в академических исследованиях. В 2016 году компания объявила «постправду» международным словом года, отметив 20-кратное увеличение его использования по сравнению с 2015 годом, и подчеркнул, что оно обычно ассоциируется с понятием «политика постправды».
Поскольку политика постправды в основном известна благодаря публичным заявлениям в конкретных медиа-контекстах (таких как комментарии в крупных сетях вещания, подкасты, видео на YouTube и социальные медиа), она изучается в основном в медиа- и коммуникационных исследованиях как феномен, включающий намеренное создание слухов, дезинформации, продвижение теорий заговора и фейковых новостей. В контексте медиа и политики продвижение постправды часто включает в себя манипулирование информацией или распространение дезинформации для формирования общественного мнения и продвижения политических целей. Политика дезинформации, слухов и фейковых новостей имеет предшественников в прошлом в сферах войны и безопасности (серая пропаганда) и коммерческой коммуникации (реклама и связи с общественностью). Всё рассматривается как формы стратегической коммуникации, а не просто как случайные или невинные искажения фактов.
Условия для политики постправды создают недоверие к ведущим социальным институтам, политическим партиям, правительству, средствам массовой информации и социальным медиа, а также тот факт, что в настоящее время любой может создавать и распространять контент, обладающий общими характеристиками новостей (фейковые новости). Это недоверие политически поляризовано: идентифицирующие себя с одной политической партией, не любят и не доверяют последователям другой партии. Недоверие входит в политику постправды, поскольку граждане не могут проверить утверждения из первых рук о мировых событиях и обычно не обладают экспертными знаниями по утверждениям, о которых сообщается как о фактах; они сталкиваются с выбором: доверять поставщикам новостей и другим публичным источникам правды. По этой причине некоторые ученые утверждают, что постправда относится не к отсутствию релевантности фактов, а связана с общественной тревогой по поводу статуса общепринятых фактов, служащих основой для демократии.
Политические комментаторы и академические исследователи утверждают, что политика постправды набирает силу во многих странах, в частности в США, Великобритании, Австралии, Бразилии, Индии, России и др.
Термины Термин «политика постправды», по-видимому, развился в связи с другими терминами, образованными в связке со словом «постправда», таких как «политическая среда постправды», «мир постправды», «эпоха постправды», «общество постправды», а также близких к ним терминов, таких как «общество постфактов» и «президентство постправды». В Оксфордских словарях предполагается, что первым термин «постправда» использовал сербско-американский драматург в эссе, опубликованном в 1992 году в журнале The Nation. Тесич пишет, что после позорной правды об Уотергейте (1972—1974) более мягкое освещение скандала Иран-Контрас (1985—1987) и войны в Персидском заливе (1990—1991) демонстрирует, что «мы, как свободный народ, свободно решили, что хотим жить в мире постправды». Однако, как отмечает Джейсон Харсин (2018), этот термин был распространён в академической среде ещё в 1990-х годах. Исследователь медиа Джон Хартли использовал термин «постправда» в названии главы «Журналистика в обществе постправды» в своей книге 1992 года «Политика изображений».
В 2004 году использовал термин «эпоха постправды» в качестве названия для своей книги. В этой работе он утверждает, что обман становится всё более распространенным явлением в современном мире, управляемом средствами массовой информации. По мнению Кийеса, ложь перестала считаться чем-то непростительным и рассматривается как нечто приемлемое в определённых ситуациях, что, вероятно, привело к началу эпохи постправды. В том же году американский журналист , анализируя вводящие в заблуждение заявления администрации Джорджа Буша младшего после терактов 11 сентября 2001 года, писал о «политической среде постправды» и ввёл термин «президентство постправды». Американский учёный утверждал, что именно «война в Ираке 2003 года положила начало эпохе постправды, и в этом виноваты Соединённые Штаты». По мнению Баюми нынешнее положение вещей отличается, например, от ситуации времени Испано-американской войны (1898) и инцидента в Тонкинском заливе (1964). Начиная с 2002—2003 годов, благодаря созданию и поддержке идеологии «благородной лжи» неоконсерваторов, произошёл самый значительный сдвиг в данном аспекте: «аппарат лжи институционализировался». Политолог использовал термин «постдемократия» в своей одноимённой книге 2004 года, описывающей модель политики, где «выборы, безусловно, существуют и могут менять правительства», но «публичные избирательные дебаты представляют собой строго контролируемое шоу, которым управляют конкурирующие команды профессионалов, экспертов в методах убеждения, и на котором рассматривается лишь небольшой круг вопросов, выбранных этими командами». Крауч напрямую связывает «модель рекламной индустрии» политической коммуникации с кризисом доверия и обвинениями в нечестности. Вслед за Краучем исследователи демонстрируют роль профессиональной политической коммуникации в росте недоверия и формировании ошибочных убеждений, где стратегическое использование эмоций становится ключом к завоеванию доверия.
Термин «политика постправды», возможно, впервые был введён блогером Дэвидом Робертсом в блоге от 1 апреля 2010 года. Робертс определил его как «политическую культуру, в которой политика [politics] (общественное мнение и медийные нарративы) почти полностью оторвана от политики [policy] (сути законодательства)». Термин «постправда» использовался философом для описания выборов в Онтарио в 2014 году. Этот термин получил широкое распространение во время избирательных кампаний на президентских выборах 2016 года в США и на референдуме 2016 года о членстве Великобритании в Европейском союзе (2016). Вслед за этим некоторые учёные используют термин «ситуация постправды» в отношении такой «ситуации в обществе и политике, в которой стерта граница между истиной и ложью, целенаправленно создаются факты и связанные с ними нарративы, эмоции важнее знаний, а участники социальной или политической жизни не заботятся об истине, доказательствах и свидетельствах».
Происхождение Политика постправды берёт свое начало в реакции некоторых слоев общества на широкое распространение неолиберализма и других глобальных решений таких проблем, как изменение климата и пандемия COVID-19, предлагаемых глобальными экономическими и политическими элитами.
В книге «Шесть граней глобализации: кто выигрывает, кто проигрывает и почему это важно», написанной двумя австралийскими учеными Антеей Робертс и Николасом Лампом, сравниваются и противопоставляются неолиберальный нарратив истеблишмента и наиболее распространённые реакции на него, такие как «левопопулистский нарратив», «нарратив корпоративной власти», «правопопулистский нарратив», «геоэкономический нарратив» и ряд «нарративов глобальных угроз» .
Критика понятия Ряд академических исследований постправды рассматривают её как исторически специфическое явление, тесно связанное с изменениями в журналистике, социальном доверии, а также с новыми медиа и коммуникационными технологиями. В то же время ряд популярных комментаторов (экспертов и журналистов), приравнивают постправду к лжи или сенсационным новостям и считают, что это неточный или вводящий в заблуждение термин; некоторые призывают отказаться от него. В редакционной статье New Scientist говорится: «циник может задаться вопросом, стали ли политики на самом деле менее честными, чем раньше»; «выдумки, о которых когда-то шептались некоторые, теперь слышат все». , вслед за Эдвардом М. Харрисом, утверждает, что «лживое изложение информации на публику — не новость»; в условиях насыщенной технологиями среды изменились «знания аудитории» и «пределы правдоподобия». По его мнению, скорее речь должна идти об эпохе дезинформации, где такие пределы исчезли и каждый чувствует себя одинаково компетентным делать заявления, которые легко распространяются и передаются. Писатель Джордж Джиллетт предположил, что термин «постправда» ошибочно смешивает эмпирические и этические суждения, написав, а движение борьбы с «постправдой» является бунтом против «экспертного экономического мнения, ставшего заменой политическим суждениям, основанным на ценностях».
на страницах The Spectator охарактеризовал этот термин как «клише», используемое избирательно, в основном левыми комментаторами, для нападок на универсальные идеологические предубеждения; по его словам, «мы все любители постправды и, вероятно, всегда ими были». Журнал The Economist назвал этот аргумент «самодовольным», указав на качественное различие между положением вещей во время политических скандалов прошлого, таких как Суэцкий кризис (1956—1957) и дело Иран-Контрас (в время которых предпринимались попытки скрыть правду), и современной ситуацией, когда общедоступные факты просто игнорируются. Алексиос Манцарлис из Института Пойнтера отметил, что политическая ложь не является новым явлением, и выделил несколько политических кампаний в истории, которые сейчас можно было бы описать с использованием термина «постправда». Манцарлис описывает термин «постправда» как в некоторой степени механизмом преодоления для комментаторов, реагирующих на нападки как на что-то, затрагивающее основы их системы убеждений. Манцарлис также отметил, что интерес к проверке фактов никогда не был выше, предполагая, что по крайней мере некоторые отвергают политику «постправды».
Кэтрин Винер в статье для The Guardian отмечает, что, хотя фальшивые новости и пропаганда широко распространены, социальные медиа — это палка о двух концах. Хотя они способствуют распространению некоторой ложной информации, они также ограничивают распространение другой такой информации. В качестве примера она привела статью «» (1989), опубликованную The Sun, содержащую ряд ложных утверждений касаемо трагедии на стадионе «Хиллсборо», а также связанное с этим сокрытие информации полицией. Винер отметила, что подобное трудно представить в эпоху социальных медиа.
Противодействие