В древнерусской словесности изображение человека занимает центральное место, что сближает её с литературой иных исторических периодов. С человеком сопряжено отображение действительности, бытового уклада, природы, исторической изменяемости мира. Облик человека в значительной степени обусловлен совокупностью художественных средств, располагаемых у писателя.
В творчестве древнерусских авторов выделяется несколько стилей изображения человека. Они последовательно сменяли друг друга, однако допускалось их сосуществование в рамках различных жанров, отвечавших разным потребностям общества. Проявление того или иного стиля в чистом виде фиксируется редко; стилистически однородные образы практически отсутствовали, исключения же были постоянны. Образы подвержены непрерывным исключениям, в чём прослеживается определённая закономерность: отсутствие подобных отклонений сделало бы невозможным прогресс литературы. Задача изображения того или иного образа состоит в формировании у читателя наглядного представления о ней и непосредственного ощущения этого образа.
Способы и принципы изображения в различные эпохи существенно различались: варьировались как сам метод, так и видение внешней и внутренней жизни человека. История литературного изображения человека есть история открытий — больших и малых, — затрагивающих различные стороны человеческого существования и психологии.
История Становление русской литературы; происходящие с ней изменения к Смутному времени
Русская литература насчитывает почти тысячелетие и принадлежит к числу древнейших литератур Европы. Её зарождение относят ко второй половине X века, причём свыше семисот лет данного периода приходится на этап, именуемый «древней русской литературой». Отличающей чертой древней словесности выступает коллективность творческого процесса, при которой авторское начало не акцентируется. В жанровом отношении она ближе к фольклору, нежели к индивидуализированному творчеству писателей Нового времени. На протяжении семи столетий древнерусские книжники формировали единый ансамбль, общее творческое пространство.
Особенно в эти семьсот лет эволюционировало отношение авторов к персонажам. В ряде случаев складывается впечатление, что герои проявляют характер, «удивив» создателя. В этом контексте фиксируются существенные различия между героем древнерусской литературы и героем литературы Нового времени. Неожиданность поступков, непредсказуемость реакций на внешние воздействия присущи персонажам более поздних литературных произведений. В древнерусской словесности подобная непредсказуемость исключена. Герой ведёт себя так, как ему предписано. Нормы его поведения предопределены прежде всего положением в феодальном обществе: каждый класс персонажей обладает собственными правилами поведения, личностный же характер решающей роли не играет. Данное явление, именуемое литературным этикетом, пронизывает всю древнерусскую словесность и подлежит непременному учёту.
В качестве одушевлённого героя в литературе Древней Руси нередко выступает природа: леса, поля, реки, озёра, звери и птицы, что подчёркивает неразрывную связь человека с окружающим миром. Данная фольклорная традиция, восходящая к язычеству, ярко проявляется в «Слове о полку Игореве». Ярославна взывает о защите мужа не к христианским молитвам, а к Ветру, Днепру и Солнцу, общаясь с ними как с живыми существами. Одушевляются и отвлечённые понятия: появляются Дева Обида с лебедиными крыльями, Див, Карна — олицетворение скорби и плача. Боян наделяется мифическими чертами, способностью к оборотничеству. Главные герои обладают качествами мира природы: князь — «солнце», Ярославна плачет «кукушкой», Игорь летит «соколом».
Уже в XVI столетии фиксируется постепенное формирование нового типа исторических сочинений и нового отношения к историческому материалу. Прежние летописные принципы — составление сводов и исторических компиляций с сохранением в их составе предшествующих текстов в качестве документального материала — в XVI в. в значительной степени утрачивают устойчивость. Авторы исторических трудов данного периода стремятся к реализации двух новых установок: единства точки зрения на исторические события и единства темы повествования.
Требование единства точки зрения на описываемый исторический процесс выражается прежде всего в подходе к источникам. Летописцы XI–XV вв. подвергали используемые тексты минимальной и осторожной переработке, стремясь сохранить их в неприкосновенности. Вследствие этого летопись не обладала единой авторской позицией, но отражала воззрения многих книжников, лишь поверхностно редактированные составителем, объединявшим тексты предшественников. Для летописания до XVI в. характерна полифония. Историки же XVI в. (составитель Степенной книги, автор Истории о Казанском царстве и др.) подвергают привлекаемый материал интенсивной переработке, добиваясь единства всего повествования — как идейного, так и стилистического. Прослеживается последовательное и неукоснительное подчинение всего исторического нарратива единой авторской точке зрения. Политическая позиция авторов исторических сочинений ранее никогда не выступала с подобной отчётливостью и не проводилась с такой настойчивостью на протяжении всего изложения. Составители исторических трудов XVI в. обнаруживают исключительное усердие в преодолении разного рода трудностей на этом пути, включая стилистические (в частности, тщательная стилистическая отделка Степенной книги, Истории о Казанском царстве и прочих). В результате формируется последовательно реализованная единая авторская точка зрения, складывается индивидуальный авторский стиль, выраженный значительно резче, нежели в предшествующие периоды.
Установка на тематическое единство обусловила формирование нового типа исторического повествования — сочинений, посвящённых ограниченному историческому периоду либо одному историческому лицу. Летописи предшествующего времени, как правило, начинались «от сотворения мира» или от начала Русской земли. Даже узкоместные летописи обычно открывались сокращённым изложением событий, описанных в «Повести временных лет», либо краткими извлечениями из хронографов. Данный тип летописного изложения сохраняется и в XVI в. (Никоновская летопись, Лицевой свод), однако параллельно с ним возникает новая форма исторического повествования: «Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича», посвящённый исключительно Ивану Грозному; «История о великом князе московском Иване Васильевиче», также ограниченная его личностью; «История о Казанском царстве», повествующая только о Казани, и др. Во всех перечисленных произведениях единство темы способствовало последовательному пронизыванию всего повествования единством авторской точки зрения; в свою очередь, единая точка зрения приводила к сужению исторического повествования до одной темы — биографии монарха, истории отдельного города или княжества либо обзора событий ограниченного хронологического периода.
Помимо двух означенных взаимосвязанных новшеств исторического повествования XVI в. — единства точки зрения на исторические события и единства темы, — столетие характеризуется также пробуждением интереса к исторической личности. Историческая личность помещается в центр повествования в «Летописце начала царства», «Истории о великом князе московском» и «Степенной книге». В Никоновском летописном своде данный интерес выражается в риторической развёрнутости характеристик (особенно некрологических), в снабжении упоминаний исторических лиц генеалогическими справками и в подробной мотивировке их действий.
На начальном этапе правомерно говорить лишь об усилении внимания к историческим личностям и повышении их удельного веса в историческом нарративе, но не о формировании нового отношения к этим лицам или нового понимания их характеров. Это отчётливо демонстрирует пример «Степенной книги». Данный памятник служит показательным образцом интереса к личности русских исторических деятелей: вся русская история редуцируется в нём к биографиям великих князей и митрополитов, к их характеристикам. Вместе с тем в каждой из этих биографий и характеристик качественно новые черты отсутствуют. Совокупность изобразительных средств «Степенной книги», как на то неоднократно указывалось, заимствована из житийной литературы либо, реже, из «Хронографа». «Степенная книга» представляла собой явление, параллельное макарьевским «Четьим-Минеям»; не случайно обе «энциклопедии» XVI в. вышли из одного книжного круга. Житийная похвала ещё не являлась характеристикой в полном смысле слова: согласно В. О. Ключевскому, «житие — не биография, а назидательный панегирик в рамках биографии, как и образ святого в житии — не портрет, а икона».
XVI век отмечен возрастанием интереса к историческим личностям, которое, однако, носит пока лишь количественный характер; качественно интерес остаётся прежним. Новое понимание человеческого характера начинает формироваться только в сочинениях XVII в., посвящённых Смутному времени.
Смутное время и XVII век Исторические сочинения первой половины XVII в., посвящённые событиям Смутного времени, содержат ряд принципиальных отличий от предшествующих летописных традиций. Основной особенностью выступает повышенное внимание к человеческому характеру и новый подход к его изображению. Характеристики исторических лиц становятся одной из центральных задач повествования, претерпевая как количественный рост, так и качественную трансформацию.
Так, «Временник» дьяка Ивана Тимофеева представляет собой по преимуществу свод характеристик деятелей и событий Смуты. Этим обусловлено отсутствие у автора стремления к фактографической полноте и строго хронологической последовательности: Тимофеев не столько фиксирует факты, сколько подвергает их обсуждению. Часть «Временника», относящаяся к периоду после правления Шуйского, лишена связного изложения и состоит из очерков и, в особенности, характеристик.
Аналогичное строение имеют «Словеса дней и царей и святителей московских» Ивана Хворостинина, содержание которых сконцентрировано на характеристиках участников Смуты, начиная с Бориса Годунова. Во вступлении автор эксплицирует задачу — описать «пастырей наших детели», подвиги «великодушных муж, и бескровных мучеников, и победоносцев».
Подобная установка характерна и для «Повести» князя И. М. Катырева-Ростовского, в заключительной части которой помещено «Написание вкратце о царех московских, о образех их, и о возрасте, и о нравех».
Тенденция к обсуждению человеческого характера в той или иной степени присуща также «Сказанию» Авраамия Палицына, «Иному сказанию», «Повести» С. Шаховского и ряду других памятников.
Всю литературу Смутного времени отличает ориентация на интерпретацию событий, а не на их простое протоколирование, и особенно — интерес к характеристикам участников. Наиболее последовательное выражение данная черта исторического сознания получает в русских статьях «Хронографа» редакции 1617 г. (так называемый «Хронограф» второй редакции). Литературные достоинства этой редакции и её значение в развитии исторического знания на Руси до 1970-х не получили исчерпывающей оценки.