«Бунтующий человек» () — эссе Альбера Камю, опубликованное в 1951 году, в котором анализируется метафизическое и историческое развитие восстания и революции в обществах Западной Европы и России. Произведение является развитием идей «Мифа о Сизифе», переходя от проблем самоубийства и абсурда к проблемам убийства и бунта. Камю писал труд во многом с целью осмысления событий своей эпохи, характеризующихся отсутствием понятия меры.
История создания После завершения своего цикла абсурда Камю переживает перемену в своих философских воззрениях, во многом определённую событиями 1939–1945 гг. в Европе, и приступает к созданию нового цикла произведений. В 1943–1944 годах, во время написания второго варианта романа «Чума», автор делает первые попытки сформулировать мораль бунта. Позже, в 1945 году, выходит статья «Заметка о бунте», опубликованная в сборнике «Экзистенция» Жана Гренье, друга и наставника Камю. «Заметка о бунте» стала прототипом «Бунтующего человека», поскольку в ней писатель переходит от рефлексии над индивидуальным опытом абсурда к осмыслению коллективного опыта бунта. Кроме того, Камю освещает проблемы революции, террора, убийства и диктатуры в серии статей «Ни жертвы, ни палачи», выходивших в подпольном журнале «Комба» в ноябре 1946 года. В 1948–1949 годах Камю изучает историю русской революции и терроризма. В результате в 1949 году он ставит пьесу «Праведники», герои которой основаны на книге Бориса Савинкова «Воспоминания террориста», описывающей террористическую деятельность боевой организации партии эсеров. Камю продолжает исследование философской и исторической литературы XVIII–XX веков, во многом опираясь на книгу Н. А. Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма» и на работу К. Поппера «Открытое общество и его враги».
В феврале 1950 года Камю начинает непосредственно работать над «Бунтующим человеком». 27 февраля 1951 года он отправляет письмо своему другу Рене Шару, в котором пишет: «Вот уже месяц я работаю без перерыва. Полнейшее одиночество, напряжение всей воли, чтобы закончить работу, заставляют меня не вставать из-за письменного стола по десять часов в день. Я надеюсь закончить к 15 марта. Роды долгие, трудные, и мне кажется, что ребёнок будет уродцем. Эти усилия довели меня до изнеможения». Камю смог закончить основной текст эссе раньше определённой им даты и опубликовал некоторые главы о Ницше и Лотреамоне, однако продолжил совершенствовать книгу. Гранки с исправлениями, позже подаренные Шару, указывают на колоссальный труд, проделанный в процессе правки «Бунтующего человека».
Влияние Для изучения портрета бунтаря, истоков и развития бунта, а также исторической подоплёки революции, Камю обращается к мыслителям, поэтам, писателям и общественным деятелям, таким как: Фридрих Ницше, Георг Вильгельм Фридрих Гегель, Карл Маркс, Адольф Гитлер, Макс Штирнер, Макс Шелер, Маркиз де Сад, Луи Антуан Сен-Жюст, Артур Рембо, Владимир Ленин, Михаил Бакунин, Сергей Нечаев, Иван Каляев, Фёдор Достоевский, Дмитрий Писарев, Пьер-Жозеф Прудон, Жан-Жак Руссо, Андре Бретон, Жозеф де Местр, Граф де Лотреамон, Шарль Бодлер, Марсель Пруст, Лукреций, Эпикур.
Джордж Ф. Зефлер считает, что, кроме обращения к ницшеанскому нигилизму, Камю воспользовался и фундаментом эстетической теории Ницше, корректируя и адаптируя некоторые элементы под своё искусство абсурда и, позже, бунта. Ф. Розен отмечает, что, помимо использования работ Симоны Вейль для формирования критики «пророчества» Маркса и экстенсивной рационализации труда на фабриках, Камю склонился к синдикализму, в том числе под воздействием её мысли. Кроме того, как утверждает Герберт Хокберг, Альбер Камю пытается построить этику абсурда, для понимания которой стоит ознакомится с идеями Плотина, присущими творчеству Камю со времён его философской диссертации «Неоплатонизм и христианская мысль».
Содержание Эссе состоит из введения и 5 частей. «Бунтующего человека», как и свою первую книгу «Изнанка и лицо», Камю посвятил своему другу и профессору философии Жану Гренье.
Введение Камю рассуждает на тему дозволенности рассудочного преступления: порабощения и убийства. Так, в поле нигилизма абсолютная сила становится привилегией, а мир делится на рабов и хозяев. Из логики абсурдизма, в свою очередь, следует, что жизнь является общечеловеческим благом. С другой стороны, абсурд изначально противоречив, поскольку, стремясь сохранить жизнь, он базируется на отрицании ценностных суждений, а жизнь и есть ценностное суждение. Кроме того, абсурд является философией бессмыслицы, но пытается наделить себя смыслом. Находящийся в вечном хаосе человек, кричащий от несправедливости об абсурде и неверии, может вынести единственную истину из опыта абсурда — бунт.
Бунтарь Бунтарь — это пробудившийся человек, вдруг объявивший приемлемый предел, за который он не позволит зайти. Бунтующий человек готов жить по формуле «всё или ничего». Ставя всё на кон, он подтверждает, что выбранная ценность важнее индивидуума и, следовательно, кажется ему общечеловеческой. В свою очередь, взбунтоваться может не только угнетённый — свидетель вопиющей несправедливости по отношению к другим так же может восстать против преступления бесчеловечности.
В культурно-историческом контексте бунт наиболее возможен в обществах, постулирующих равенство, но фактически существующих в неравенстве. В свою очередь, человеческий дух может находиться либо во вселенной сакрального (в христианстве — вселенная благодати), где на каждый вопрос дан вечный ответ, либо во вселенной бунта, требуя человечности самостоятельно. В связи с современной тенденцией десакрализации и разрушения абсолютного, бунт становится исторической реальностью. Таким образом, когда абсурдный человек осознаёт, что его боль от отсутствия ответов не индивидуальна, а коллективна, он становится человеком бунтующим. По аналогии с картезианским cogito, он превозносит общую ценность: «Я бунтую, следовательно, мы существуем».
Метафизический бунт Метафизический бунт — это бунт твари против Творца, отказ принимать существующее навязанное мироздание. В порыве непринятия метафизический бунтарь низводит Абсолютное и говорит с ним на равных, требуя установить справедливость и единство. Бунт, вдруг возвысившийся над собой, не останавливается до достижения метафизической революции, в конце которой бунтарю предстоит взять роль Творца на себя. И будет ли восстание против нового творца, зависит только от него: если он предаст первопричину бунта, потеряет меру или приемлемый предел — то несомненно. Первым метафизическим бунтарём Камю называет Прометея, который, по древнегреческому мифу, восстаёт против Зевса из-за любви к людям и их жизням. Далее Камю рассматривает понятие меры и тему бунта в религии и античной мысли, узаконенное преступление в творчестве де Сада, сатанинский бунт в романтизме, нигилизм и метафизическую революцию Ивана Карамазова, абсолютизм индивидуалистского бунта у Штирнера, совесть нигилизма - Ницше, Лотреамона и его переход к конформизму и, наконец, иррациональный бунт сюрреалистов.
В заключение, рассматривая два века метафизического бунта и нигилизма, Камю предостерегает об опасности абсолютного «да» и абсолютного «нет»: и то, и другое непременно ведёт к убийству и предаёт истоки бунта. Как только Бог свергнут, метафизический бунт может поддаться искушению духовного империализма, ставя целью всемирный контроль и установление нового закона, плодя метафизическое убийство, с которым боролся. «Достигнув высот иррационального, человек, сознавая своё земное одиночество, принимает преступления разума, направленные на построение империи людей. К формуле «Я бунтую, следовательно, мы существуем» он, размышляя о грандиозных планах и самой смерти бунта, добавляет: «И мы одиноки».
Исторический бунт Исторический бунт — это продолжение идеи метафизического бунта, который, низвергнув Бога, повернулся к истории. Бунтарское движение не может быть установлено в вечности, ведь это частная рефлексия абсурда, приведшая к идее. В то время как революция — это интеграция идеи в историю. Именно поэтому революция не гнушается разрушать принципы и жизни — она убедила себя в конечности истории, в том, что это последняя революция. Исторический бунтарь теперь претендует не на индивидуальное метафизическое спасение, а на преображение всего мира посредством завоевания. «Революция, даже такая — и особенно такая, — которая претендует на материалистичность, на самом деле является всего лишь метафизическим крестовым походом, забывшим о чувстве меры». Метафизический бунт твари против Творца вылился в мятежный дух, осмелившийся начать восстание против носителей Божественного права — монархов. Вместе с формированием революционного якобинства завершилось и время бунта — настали «времена эшафота».
Камю изучает исторический бунт во времена восстания Спартака, Великой французской революции, в которой родилась новая гражданская религия при помощи Руссо и Сен-Жюста; во времена принадлежащей Гегелю и гегельянству диалектики раба и господина; во времена добродетельных декабристов и справедливых убийц 1905 г. Кроме того, Камю отмечает необходимость исследования революций XX века, которые привели к становлению террористических государств, вне зависимости от фундамента идеологии — иррационального или рационального. Первой идеи придерживались государства Гитлера и Муссолини, основанные на обожествлении вечного завоевательного движения; второй — коммунистические государства, базирующиеся на теории и пророчествах Маркса. Первые восхваляют палача от лица палача, вторые — со стороны его жертв. Первые дадут свободу группе людей, поработив остальных, вторые же отпустят на волю всех, но после некоторого периода рабства.
Революция освободила человека от служения Богу, заменив покорность повиновением партии, а единство и братство — тотальностью. Обещанный Всемирный Град можно ожидать только в будущем, а пока: либо вечная революция, либо вечная война. И до тех пор, пока революция не стала повсеместной, Империи остаётся только захватывать власть над временем, отрицая даже недавнюю официальную историю и подвергая её цензуре. Революция, мечтавшая о равенстве и братстве, посягает на природу и величие человека, пытаясь пропагандой и полемикой превратить человека в историческую вещь. Но даже при достижении тотальности истории и эффективности — вселенной трибунала — бунтарь не смирится. Бунтарь чувствует подмену понятий — ведь религию заменили историей, а грех — виной перед будущим. Впрочем, кара действительно поменялась: история, в отличие от религии, спешит исполнить приговор, пока не поменялись судьи. Таким образом, революция из достижения коллективной невинности извратилась в утверждение всеобщей вины. Виновность человека, навязанная как исторически объективная, исходит не из поступков, а из ненадлежащей веры в Империю. Вселенная трибунала не останавливается на искоренении бунта или инакомыслия. «Она стремится возложить ответственность за то, что бунтарство когда-то существовало и ещё существует под солнцем, на каждого человека, включая самых покорных».
Прометей, повёдший людей захватывать Олимп, вдруг понимает, что смертные не организованы и боязливы, они ищут скорейшую выгоду и сиюминутное удовольствие. Значит, он должен обучить людей, возглавить их. Но штурму всё не видно конца, а существование Града солнца вызывает сомнения. Тогда, спасая от колебаний, Прометей заявит, что Град существует, но только он о нём знает. Неверующих прикуют к скале в пустыне, остальные будут вынуждены следовать за своим предводителем. «Но в борьбе против Зевса он завоевал только одиночество и жестокость, он больше не Прометей, он Цезарь. Настоящий, вечный Прометей отныне принял облик одной из его жертв. Из сердца Скифской пустыни раздаётся всё тот же крик, пришедший из глубины веков».