«Кни́га ты́сячи и одно́й но́чи» (, ; «Китаб альф лейла ва лейла») — памятник средневековой арабской и персидской литературы, собрание сказок и новелл, обрамлённое историей о персидском царе Шахрияре и его жене по имени Шахерезада (Шахразаде). Первое полное печатное издание на арабском языке, так называемое булакское, было опубликовано в Каире в 1835 году.
История создания
Вопрос о происхождении и развитии «Тысячи и одной ночи» не выяснен полностью до настоящего времени. Попытки искать прародину этого сборника в Индии, делавшиеся его первыми исследователями, не получили достаточного обоснования. Согласно указанию М. А. Салье, первые письменные сведения об арабском собрании сказок, обрамлённых повестью о Шахрияре и Шахразаде и называвшемся «Тысяча ночей» или «Тысяча одна ночь», упоминаются в сочинениях багдадских писателей X века — историка аль-Масуди (al-Mas‘ûdî, ум. 956) и библиографа Ибн ан-Надима (Ibn al-Nadîm, ум. 995). Эти авторы писали о сборнике, как о давно и хорошо известном произведении. Основой текста «Ночей» на арабской почве стал сделанный в VIII веке перевод персидского сборника «Хезар эфсане» (Hezâr Afsân(e) «Тысяча историй», «Тысяча сказок», или «Тысяча легенд», от персидских слов «Хезар» — «тысяча», «Эфсане» — «сказка, легенда». У Салье — «Хезар-Эфсане», то есть «Тысяча повестей»). Перевод этот, носивший название «Тысяча ночей» или «Тысяча одна ночь», был, как свидетельствуют арабские писатели того времени, очень популярен в столице восточного халифата, в Багдаде. До нашего времени дошёл лишь обрамляющий его рассказ, совпадающий с рамкой «Тысячи и одной ночи». В эту удобную рамку вставлялись в разное время различные рассказы, иногда — целые циклы рассказов, в свою очередь обрамлённые, как например «Сказка о горбуне», «Носильщик и три девушки» и другие. Отдельные сказки сборника, до включения их в писанный текст, существовали часто самостоятельно, иногда в более распространённой форме. Можно с большим основанием предполагать, что первыми редакторами текста сказок были профессиональные рассказчики, заимствовавшие свой материал прямо из устных источников; под диктовку рассказчиков сказки записывались книгопродавцами, стремившимися удовлетворить спрос на рукописи «Тысячи и одной ночи». В предисловии ко 2-му исправленному восьмитомному изданию 1958—1960 годов собственного перевода М. А. Салье писал: «Первыми поставщиками материала для них были профессиональные народные сказители, рассказы которых первоначально записывались под диктовку с почти стенографической точностью, без всякой литературной обработки. Большое количество таких рассказов на арабском языке, записанных еврейскими буквами, хранится в Государственной Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина в Санкт Петербурге; древнейшие списки относятся к XI—XII векам».
Салье отметил, что Ибн ан-Надим сообщал о не сохранившейся книге своего старшего современника, некоего Абд-Аллаха аль-Джахшияри (Al-Jahshiyârî, Abû ‘Abdallâh Muhammad ibn ‘Abdûs; ум. 942), задумавшего составить сборник из тысячи сказок «арабов, персов, греков и других народов», по одной на ночь, объёмом каждая листов в пятьдесят, но умершего, успев набрать только 480 повестей. Ибн ан-Надим свидетельствовал, что воочию видел некоторые части того сборника.
Вслед за М. А. Салье И. М. Фильштинский полагал, что «Тысяча и одна ночь» не была творением какого-либо одного автора. «Части этого удивительного памятника собирались, перерабатывались и редактировались в течение многих столетий, и лишь к XVI—XVII векам свод окончательно сложился в том виде, в каком он известен современному читателю». «Тысяча и одна ночь» не является собранием только арабских сказок. Фильштинский указывал, что в создании этого грандиозного свода принимали участие многие народы Востока, хотя свою окончательную форму он приобрёл на арабском языке и прочно вошёл в историю арабской народной словесности. Вошедшие в сборник части создавались народами Индии, Ирана, Месопотамии и Египта. В то время как Салье полагал объединение самостоятельных сказок в группы по месту их предполагаемого происхождения недостаточно обоснованным, Фильштинский вычленял три группы сказок — индо-иранские, багдадские и египетские. Древнейший пласт свода состоит из арабского перевода с персидского индо-иранских сказок, собранных в сборнике «Хезар эфсане» («Тысяча сказок») и относящихся к доисламской традиции. К нему относятся самые ранние сказки индийского происхождения, переведённые на персидский язык. Его первый исламизированный и арабизированный перевод VIII века утерян. Наиболее поздний слой «Тысячи и одной ночи» представлен египетскими сказками. Период формирования сборника исследователи датируют IX—XVII веками. Сохранившиеся рукописные варианты свода относятся к XVI—XVII векам.
Гипотеза Хаммер-Пургшталя При исследовании вопроса о происхождении и составе сборника европейские учёные расходились в двух направлениях: арабисты выступали за арабское происхождение сказок, индологи полагали, что истоки сказок следует искать в Индии в литературе на санскрите. Йозеф фон Хаммер-Пургшталь стоял за их индийское и персидское происхождение, ссылаясь на сообщения арабского историка Аль-Масуди (Мас’удия) и библиографа Ибн ан-Надима (Китаб аль-фихрист, до 987 года) о том, что старо-персидский сборник «Хезар эфсане» (фарси «Тысяча сказок»), происхождения не то ещё ахеменидского, не то аршакидского и сасанидского, был переведён на арабский язык лучшими арабскими литераторами при Аббасидах и известен под именем «Тысячи и одной ночи».
По теории Хаммера, перевод персидского «Хезар эфсане», постоянно переписываемый, разрастался и принимал, ещё при Аббасидах, в свою удобную рамку новые наслоения и новые прибавки, большей частью из других аналогичных индийско-персидских сборников (среди которых, например, «Книга о семи мудрецах», или «Синдбадова книга») или даже из произведений греческих. Это происходило в XII—XIII веках, когда центр арабского литературного процветания перенёсся из Азии в Египет, где «Тысяча и одна ночь» усиленно переписывалась новыми переписчиками, опять получая новые наслоения: группу рассказов о славных минувших временах халифата с центральной фигурой халифа Харуна ар-Рашида (786—809; у Крымского — Гарун Аль-Рашид; Салье и Фильштинский передавали имя как Харун ар-Рашид), а несколько позже — свои местные рассказы из периода египетской династии вторых мамелюков (так называемых черкесских или борджитских). Когда завоевание Египта Османской империей подорвало арабскую интеллектуальную жизнь и литературу, то «Тысяча и одна ночь», по мнению Хаммера, перестала разрастаться и сохранилась уже в том виде, в каком её застало османское завоевание.
Гипотеза де Саси Радикально противоположное воззрение высказано было Сильвестром де Саси, который отвергал индийскую теорию и полагал, что свидетельство аль-Масуди не может считаться достоверным. Исследователь доказывал, что весь дух и мировоззрение «Тысячи и одной ночи» — насквозь мусульманские, нравы — арабские и притом довольно поздние, уже не аббасидского периода, обычная сцена действия — арабские места (Багдад, Мосул, Дамаск, Каир), язык — не классический арабский, а скорее простонародный, с проявлением, по-видимому, сирийских диалектных особенностей, то есть близкий к эпохе литературного упадка. Отсюда у де Саси следовал вывод, что «Тысяча и одна ночь» есть вполне арабское произведение, составленное не постепенно, а сразу, одним автором, в Сирии, около половины XV века; смерть, вероятно, прервала работу сирийца-составителя, и потому «Тысяча и одна ночь» была закончена его продолжателями, которые и приписывали к сборнику разные концовки из другого сказочного материала, ходившего среди арабов, — например, из Путешествий Синдбада, Синдбадовой книги о женском коварстве . Из персидского «Хезар эфсане», по убеждению де Саси, сирийский составитель арабской «Тысячи и одной ночи» ничего не взял, кроме заглавия и рамки, то есть манеры влагать сказки в уста Шехрезады; если же какая-нибудь местность с чисто арабской обстановкой и нравами подчас именуется в «Тысяче и одной ночи» Персией, Индией или Китаем, то это делается только для большей важности и порождает в результате одни лишь забавные анахронизмы.
Гипотеза Лейна Последующие учёные постарались примирить оба взгляда. Особенно важным в этом отношении оказался авторитет Эдварда Лейна, известного знатока этнографии Египта. В предположениях о более поздней датировке составления «Тысячи и одной ночи» одним автором на позднеарабской почве Лейн пошёл ещё дальше, чем де Саси: из упоминаний о построенной в 1501 году мечети Адилийе, об употреблении кофе и табака (один раз), об огнестрельном оружии этнограф заключал, что «Тысяча и одна ночь» была начата в конце XV века и закончена в первой четверти XVI века, а заключительные фрагменты могли быть присоединены к сборнику даже при османах, то есть в XVI—XVII веках. Язык и стиль «Тысячи и одной ночи» Лейн расценил как обыкновенный стиль грамотного, но не слишком учёного египтянина XV—XVI века, поскольку в произведении описываются египетские реалии именно того времени, а топография городов, хотя они и фигурируют как персидские, месопотамские и сирийские топонимы, есть обстоятельная топография Каира поздней мамелюкской эпохи. В литературной обработке «Тысячи и одной ночи» Лейн усматривал такую замечательную однородность и выдержанность позднего египетского колорита, что не допускает постепенной компоновки сочинения на протяжении столетия и признавал только одного, максимум — двух составителей (второй мог окончить сборник), которые (или который) в течение недолгого времени, точнее на рубеже XV—XVI веков, и скомпилировали «Тысячу и одну ночь» в Каире при мамелюкском дворе. Согласно Лейну, компилятор имел в своём распоряжении хранившийся с X до XV века в своём изначальном виде арабский перевод «Хезар эфсане», взял оттуда заглавие, рамку и, быть может, даже некоторые сказки. Кроме того автор также пользовался другими сборниками персидского (сравните с повестью о летательном коне) и индийского («Джильад и Шимас») происхождения, арабскими воинственными романами времён крестоносцев (Царь Омар-Номан), наставительными (Мудрая дева Таваддода), мнимо-историческими повестями о Харуне ар-Рашиде, специально-историческими арабскими сочинениями (особенно теми, где есть богатый анекдотический элемент), околонаучными арабскими сочинениями по географии и космографии (Путешествия Синдбада и космографию Казвини), устными юмористическими народными побасёнками . Все эти разнородные и разновременные материалы скомпилировал и тщательно обработал египетский составитель XV—XVI веков, когда переписчики XVII—XVIII веков внесли в его редакции только несколько изменений.
Точка зрения Лейна считалась общепринятой в учёном мире до 80-х годов XIX века. Статьи Михаэля де Гуе со слабыми поправками по вопросу о критериях закрепляли старый лейновский взгляд на компиляцию «Тысячи и одной ночи» в мамелюкскую эпоху (после 1450 года, по де Гуе) одним составителем, да и новый английский переводчик (впервые не побоявшийся упрёка в скабрёзности) не отступил от теории Эдварда Лейна.