Историческая наука в СССР (советская историография) основывалась на марксистской теории исторического процесса, который понимался как объективный поступательно-однолинейный закономерный формационный прогресс общества. Согласно советской идеологии, марксизмом были открыты законы движения общества, а вооружённая его методологией историческая наука может с точностью выявлять и оценивать тенденции в развитии общества прошлого, и, исходя из этого, прогнозировать будущее. Коммунистическая теория утверждала, что «торжество коммунизма» (переход от классового общества к бесклассовому) обусловлено объективным характером исторического процесса. Поэтому характер изложения и преподавания истории имели в СССР гораздо большее значение, чем в странах без явного присутствия государственной идеологии. Марксистская историческая мысль изначально появилась в европейской традиции, но доминировать стала именно в советской науке, которая в философском и теоретико-методологическом планах была поставлена от неё в прямую зависимость.
Историческая наука в СССР, наряду с другими сферами науки, была объектом идеологического вмешательства. В то же время советская историческая наука добилась определённых достижений, в ней работали выдающиеся учёные, лучшие труды которых не утратили научного значения до современности и обеспечили преемственность в развитии науки. В послесталинской исторической науке сохранение руководящей теории полностью не исключало некоторый плюрализм.
Значительную роль в развитии советской исторической науки сыграли ведущие институты Академии наук СССР. В 1930-е годы имелся один центр изучения прошлого — Институт истории АН СССР. В 1968 году на его базе были организованы два научных учреждения — Институт всеобщей истории и Институт истории СССР (после 1991 года — Институт российской истории РАН).
Внимание российских историков акцентировалось прежде всего на изучении российской истории, в результате чего сформировались направления историография истории России, или русская историография, историография России — в дореволюционный период, позднее историография истории СССР.
Методология и практика В трудах по истории возможно было говорить только о том, что означает решать конкретную проблему «по-марксистски». С 1920-х и до конца 1950-х годов теоретические подходы к решению конкретных исследовательских задач были сведены к подбору необходимых цитат из трудов основателей и классиков марксистского учения или из документов партии. Практическая исследовательская работа была ограничена обнаружением фактов, иллюстрирующих данные положения. Ещё в эпоху перестройки В. А. Козлов писал, что характерной чертой советской историографии была «цитатная методология».
Теоретические и методологические ограничения историографии вели к тому, что в исторических исследованиях не оставалось места относительности, вариативности, вероятности. Эти естественные для любого научного процесса элементы воспринимались как недостатки или как результат политических ошибок, совершённых по причине отступления от марксизма-ленинизма и проведения буржуазной позиции.
Историки апеллировали к признанным вне и внутри науки авторитетам. В 1920-е и 1960-е годы такими авторитетами выступали классики марксизма-ленинизма и партия, в 1980-е годы — российские дореволюционные и зарубежные обществоведы.
Развитие
Дореволюционная российская историческая наука достигла своего расцвета в период 1890-х—1900-х годов, когда создавались лучшие работы по российской истории, на высоком уровне работали исследователи всеобщей истории. Российская наука этого периода вышла на мировой уровень, выступала в качестве равноправного партнёра западной. С 1918 года российская историческая наука входит в кризис, обусловленный идеологическим влиянием новой власти, а затем и политическими репрессиями.
В 1921 году в Казани была выпущена брошюра историка Р. Ю. Виппера «Кризис исторической науки», отразившая актуальное состояние российской историографии. Производились аресты, расстрелы, «чистка» университетов, вводились «рабфаки», политика дискредитации «буржуазной» науки, произошла резкая смена приоритетов в историографии, осуществлена высылка 1922 года. Все эти аспекты политики большевиков негативно влияли на историческую науку. «Буржуазные» историки, такие как Ю. В. Готье и С. Б. Веселовский, крайне негативно относились к советской власти. Однако кризис исторической науки в России начался ещё до революции. Виппер в брошюре писал о кризисе не только российского, но и современного ему исторического знания в целом. Главную проблему он видел в несовершенстве методологии, увлечении историков, включая либеральных, «экономическим материализмом», стремлении отыскать простые универсальные объяснения исторических фактов, выдвинуть единую историцистскую теорию, вынуждающую заниматься подгонкой фактов.
Развитие российской и советской исторической науки первой половины XX века было весьма неравномерным и противоречивым.
По разным причинам ряд историков оказались в эмиграции, включая П. Н. Милюкова, П. Б. Струве, А. А. Кизеветтера, Н. П. Кондакова, Л. П. Карсавина, Р. Ю. Виппера, С. П. Мельгунова и многих др. В Советской России остались С. Ф. Платонов, А. Е. Пресняков, М. М. Богословский, Е. В. Тарле, С. Б. Веселовский, С. В. Бахрушин, М. К. Любавский, А. И. Яковлев, однако не они определяли советскую историографию 1920-х годов, и часто находились в унизительном положении. Советская власть с самого своего начала дала понять, что ей не по пути с «буржуазной» интеллигенцией, включая историков старого режима.
Начиная с 1918 года власти проводили многочисленные реорганизации высшей школы и научных учреждений, создавались рабфаки, были отменены учёные степени и звания, ликвидировалась автономия университетов и Академии наук. «Старая» научная проблематика утратила свою актуальность, приоритет был отдан истории партии и российского революционного движения, социально-экономическим аспектам новейшей российской истории, истории Октябрьской революции и Гражданской войны. Это сопровождалось травлей в печати старорежимных «буржуазных» историков и их работ. В 1920-е годы были ликвидированы исторические факультеты университетов, заменённые факультетами общественных наук, где история специализированно не изучалась.
В то же время до конца 1920-х годов историки дореволюционной школы продолжали работать относительно свободно. Они могли преподавать и издавать свои труды, признание истинности марксистско-ленинского учения от них не требовалось. Хотя большинство историков негативно отнеслось к революции 1917 года, в первое десятилетие новой власти казалось, что она открыла новые научные перспективы. Были сняты все сословные ограничения в получении образования, историкам открыли доступ к ранее засекреченным архивным документам, началась публикация материалов этих фондов, сильно вырос интерес общества к исторической проблематике.
В этот же период формировалась советская марксистская историческая школа, лидером которой был историк М. Н. Покровский, занимавший тогда номенклатурный пост заместителя наркома просвещения РСФСР.
Покровский поставил задачу создать новую советскую историческую науку, которая должна базироваться на принципах марксизма и порвать со «старой» историографией. Почти до конца 1920-х годов Покровский оставался едва ли не единственным полноценным советским историком-марксистом. «Марксизм» Н. А. Рожкова советское руководство не признавало. В тот период никому не было известно, что означает быть историком-марксистом. Марксистская теория ещё не совмещалась с практикой исторического исследования. Эта проблема до конца не понималась и самим Покровским. В 1920-е годы ещё не была создана жёсткая историческая схема, которой должен был следовать каждый историк-марксист. Часто это положение приводило к тому, что марксисты в ходе исторических дискуссий взаимно обвиняли друг друга в «немарксизме» — например, Покровский и Лев Троцкий.
В ходе таких дискуссий 1920-х годов формировались «марксистские» догматы советской исторической науки, которые ничего общего с подлинным марксизмом не имели. В дальнейшем любые официальные изменения в советской идеологии и, следовательно, в марксистской исторической схеме ставили в замешательство как историков, так и марксистских «теоретиков». По этой причине единственным авторитетом марксистской теории и науки с 1930-х годов стал считаться «гениальный вождь и учитель», «корифей всех наук» И. В. Сталин.
Ожидаемый прорыв в исторических исследованиях не произошёл. Цензура царского режима сменилась советской цензурой, которая во многих отношениях была более жёсткой. Новой властью культивировалось презрительно-враждебное отношение к учёным-историкам «старой» школы, которые в таких условиях не могли полностью реализовать свои научные задачи. Многих из них заботила не наука, а выживание. Новая советская «марксистская» историческая наука развивалась в постепенно усиливавшемся противоборстве со «старой». Основная задача молодых историков-марксистов заключалась в критике «буржуазной» историографии. В этот период в стране действовали две исторические науки, которые почти не соприкасались друг с другом, что вело к нарушению преемственности научных поколений. Были разрушены научные школы, являвшиеся самым ценным, что почти два столетия складывалось в российской историографии.
В 1930 году было создано дело «буржуазных историков». За решёткой оказались известные учёные, в том числе академики Н. П. Лихачёв, М. К. Любавский, С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле и ряд других. Историков обвиняли в великодержавном шовинизме и монархических взглядах. «Академическое дело» 1929—1931 годов привело старорежимных историков к физической гибели, других — к длительному научному «простою». М. Н. Покровский, борясь с шовинизмом, впал в противоположную крайность — национальный нигилизм. Вместе со своими учениками он резко осуждал арестованных историков.
В 1930-е годы политика приобрела определяющее значение для исторической науки в СССР, а конкретные исследования стали сверяться с историческими воззрениями Сталина. Эти перемены были связаны в первую очередь с прямым вмешательством Сталина в историческую науку. Последующие два десятилетия историография развивалась под влиянием сталинизма. С одной стороны, произошёл возврат исторической науки и образования к их классическим формам: вернулось упразднённое в 1920-е годы преподавание истории в школе, были восстановлены вузовские исторические факультеты, создавались новые учебники, которые дали учащимся связное представление об истории России, улучшилось материальное обеспечение учебных и научных учреждений, вырос уровень жизни учёных-историков, были восстановлены учёные степени и звания. С другой — государство поставило историографию под жёсткий контроль, были утверждены сталинские догмы («аксиомы») в исторической науке. Историкам были установлены границы познания; ограничен доступ к архивам.
Сталинизация отразилась прежде всего на изучении истории революции, советского общества, партии, революционного и общественного движения. В таких условиях безопасней и проще было изучать историю средневековой Руси, что привело к существенному перекосу в сторону изучения вопросов «русского феодализма», несмотря на постоянные призывы партии и государство к историкам обратиться к истории советского общества. Одной из причин этого положения стало резкое сокращение публикации документов по истории Октябрьской революции, Гражданской войны, социалистического строительства и партии.
Когда в 1932 году умер Покровский, его похоронили на Красной площади, а в газетах было напечатано сообщение ЦК ВКП(б), в котором его называли «всемирно известным учёным-коммунистом, виднейшим организатором и руководителем нашего теоретического фронта, неустанным пропагандистом идей марксизма-ленинизма». Имя Покровского было присвоено Московскому университету и Московскому историко-архивному институту.