«Время, вперёд!» — производственный роман (или роман-хроника — считал автор) русского советского писателя Валентина Катаева в направлении социалистического реализма. Опубликован в 1932 году («Красная новь», № 1—9).
История создания Предыстория С начала 1929 по 1930 год В. Катаев начал периодически посещать крупные новостройки первых пятилеток. Советские писатели в эти годы руководили рядом заводов, участвовали в их повседневной производственной и общественной жизни. В свою очередь и заводские коллективы брали шефство над сочинителями. Летом 1929 года писатель наблюдает социалистическое соревнование на Московском тормозном заводе, в октябре 1930 участвует во «Всесоюзном дне ударника». 2 октября выступает в клубе «Красная звезда» на торжественном вечере, посвященном открытию первого в стране часового завода. Между тему завод «Красный пролетарий» в конце 1930 года взял под свою опеку писателей А. Жарова, Дж. Алтаузена, А. Безыменского, Г. Никифорова, Ю. Олешу, В. Катаева, И. Уткина. Во время торжества был подписан договор рабочих с писателями и поэтами. Специально созданный рабочий совет должен был обсуждать наиболее крупные их произведения ещё до публикации. Писатели и поэты обязались принимать активное участие в работе заводского коллектива, отразить в своих произведениях историю завода, показать героев труда.
В течение 1930 года В. Катаев вместе с Д. Бедным совершают ряд поездок на строительство индустриальных гигантов первой пятилетки. Д. Бедный имел свой вагон, на котором время от времени ездил по разным новостройкам вместе с В. Катаевым, чтобы тот «видел всё, что строится, всё, что делается в стране…». В 1931 году В. Катаев прибыл на Урал, в Магнитогорск, о чём позже рассказал в беседе 27 июня 1948 года
На Магнитострое я сразу увидел так много удивительно ошеломляющего, что понял: здесь надо остаться. Демьян Бедный должен был уезжать. Он приехал всего лишь на несколько дней. Тогда я вышел из его вагона и остался в Магнитогорске явочным порядком. Пробыл ещё две недели, чтобы посмотреть людей, посмотреть, какой здесь материал. Увидел, что этого мало. Надо засесть на долгое время. А у меня в Москве не были закончены дела. Уехал в Москву. Сделал все дела. Взял несколько мандатов в газетах и журналах, приехал на несколько месяцев
Здесь был намечен и начат роман. Позднее писатель отмечал, что задумывалось «Время, вперёд!» как историческая хроника, документ эпохи, в которой жил Катаев; роман предназначался в том числе читателю будущего, чтобы тот «с головой погрузился в его [Магнитогорска] ритм, в горячий воздух, во все его неповторимые героические подробности, пронизанные насквозь одной идеей темпа, решающего всё».
Публикация
«Время, вперед!» публиковался в журнале «Красная новь» с первой по девятую полосу за 1932 год.
Роман был переведен за границей и выдержал в ряде европейских стран по нескольку изданий. Оценки Советская пресса положительно оценила новое произведение В. Катаева; роман широко обсуждался, вызывал споры и дискуссии.
Критиковал роман Виктор Шкловский в статье «Сюжет и образ» («Литературная газета», 1932, № 37), отметив, что «Катаев населил свой роман образами так, как Шура-художница [героиня романа] обвешала стройку плакатами <...> но этот неправдоподобный пейзаж Шуры был ближе к делу, чем образы Катаева». Фадеев в статье «Старое и новое» («Литературная газета», 1932, № 47) возразил Шкловскому, охарактеризовав «Время, вперёд!» как «революционное и талантливое произведение». Содержание Повествуется о событиях одного дня на строительстве крупного промышленного центра. Запечатлены противоречивые реалии развернувшегося на рубеже 1920—1930-х годов социалистического строительства.
Хроника «Время, вперёд!» стала значительным итогом длительной творческой командировки Валентина Катаева на строительство Магнитогорского металлургического комбината. В основе сюжета — напряжённая производственная драма, охватывающая ровно одни сутки из жизни бригады бетонщиков.
Герои стремятся ускорить темп работ, чтобы побить рекорд харьковской бригады по количеству замесов бетона за смену. Действие разворачивается в условиях постоянного преодоления препятствий: объективных (проливной дождь) и субъективных (сопротивление «перестраховщиков», роды жены одного из персонажей). Кульминация построена на нарастающем напряжении и подсчёте замесов, который завершается взятием рекордной отметки. Анализ Точность художественного интонирования в романе такова, что если не исключает полностью, то минимизирует какую-либо форму фальши, считает Ирина Волович. Она также предполагает, что восприятие именно индустриализации как пути объективного прогресса пробуждает в писателе некие новые ожидания, связанные с грядущими изменениями всей советской системы, её движением от сатрапии «азиатского» образца в сторону если не гуманизации, то хотя бы интеллектуализации. «Никогда больше не будем мы Азией. Никогда, никогда, никогда!» — писал Катаев в финале романа, именно этим объясняя смысл и цену происходящего. Тема противостояния деспотическому азиатскому началу, поддерживаемая множеством явных и неявных аллюзий, зазвучит здесь впервые в его творчестве, с тем, чтобы потом возродиться уже в поздней прозе, очевиднее всего — в «Траве забвенья».
«Время, вперёд!» стало одним среди тех вызванных к жизни начавшейся индустриализацией произведений советской литературы («День второй» И. Эренбурга, «Большой конвейер» Я. Ильина, «Гидроцентраль» М. Шагинян, «Соть» Л. Леонова и др.), которые принято относить к жанру производственного романа. Эпический характер вершащегося ощущался любым писателем, бравшимся в ту пору за тему индустриализации, и так или иначе находил себе в производственном романе формы реализации: в библейской ли патетике интонаций Эренбурга или в проекции событий на недвижность исторического фона у Леонова. Но именно у Катаева эпическое состояние мира обретает наиболее полное воплощение, выводящее его произведение в жанровое пространство романа-поэмы, романа-эпопеи и романа-мифа.
В жанре производственного романа с его центральной темой созидательного труда и созидания новых социальных реалий во многом суждено было выполнить функцию «„переключения“ прозы т. н. попутчиков на нормы формирующегося соцреализма», и стать воплощением становления в литературе соцреалистического канона. Но, пронизанный идеей обновления и техницизма, именно производственный роман во многом оказался и одним из последних носителей авангардных тенденций в советской литературе. Будучи же наиболее значительным и наиболее талантливым произведением этого жанра, катаевский роман оказался и в наибольшей степени отмеченным установкой на поиск новых художественных форм. Он не просто вбирал в себя весь опыт отечественного художественного авангарда, но вступал в активный диалог со всем мировым художественным авангардом того времени.
В романе последовательно воссоздан один день из жизни крупной стройки на Урале. Читатель безошибочно узнал в ней «Магнитку», но сам Катаев место действия обозначает лишь на последних страницах романа. Эта безымянность помогает ему создать образ символический, поэтически обобщенный. Весь художественный мир романа, отличающийся графической четкостью прорисовки предметов, оказывается одновременно на всех своих уровнях и во всех композиционных и образных срезах в высшей степени обобщенно-символическим. Символично само географическое положение стройки на самой границе Европы и Азии: оно совмещает в себе азиатское бесконечное пространство с первыми приметами технократической цивилизации и само превращается в место их битвы, в обретающий реальность Армагеддон у горы Магнитной. Цивилизационная оппозиция Азии как синонима отсталости с одной стороны и технократизма западного образца — с другой — на момент начала индустриализации носила статус едва ли не идеологемы и так или иначе отразилась в литературе и публицистике 1930-х. Похоже, однако, считает И. Волович, что Катаевым эта оппозиция освоена глубоко личностно, и пафос ее в романе поддерживается не столько внешним идеологическим фоном, сколько внутренними историософскими установками самого художника.
«Город такой-то» еще только лишь обозначен на карте: «А города нет. Присмотрелась сквозь пыль — и степи тоже нет. Неизвестно что. Ни степь, ни город. И новостройки не видно. Одна пыль, а в пыли — косые телефонные столбы. Громадное, душное, пустынное место. Изредка — бараки, палатки, конторы участков, грузовики, ящики, коровы, подводы. И все это — в разные стороны, разбросано, раскидано, точно все бредет наобум по выгоревшему, вытоптанному шляху, ширины непомерной и неоглядной. Иногда прояснится. Тогда на миг — то кран, то как будто мост, то ещё что-то длинное и далекое, как будто камышовое. И скроется тотчас, поглощенное скучной тучей бурана». Азиатское пространство будто бы несёт в себе неодолимую всевозрастающую энтропию, уходя в пугачёвскую буранную бесконечность и поглощая все чужеродное. Однако не существующий ещё город, пустынный мираж уже наполняется реальной человеческой жизнью с суетой рождения и смерти: едва не кончает жизнь самоубийством американский инженер Фома Егорович, рождается мальчик у только что приехавшей на строительство Фени — и на доске с именами рожениц в роддоме ей едва хватает места. Мы видим, как сама плотность содержимого прорисовывает контуры вместилища.
При этом сквозь азиатское, степное начало все же неуклонно пробиваются иные цивилизационные приметы: за кранами и мостами следуют поднимающаяся ввысь плотина, буровые вышки, мартеновские печи, из-за которых все задумано, пятиэтажное, из стекла и бетона заводоуправление, четырехэтажная продуваемая всеми ветрами гостиница, многозначительно на западный манер именуемая отелем. Появляются отрывающиеся от извечно тянущей долу земли аэроплан, дирижабль — последний, впрочем, лишь на наивной, вобравшей в себя все соблазны человеческой мечты декорации бродячего фотографа. И все же неуклонно сквозь горизонталь прорывается вертикаль, обретая черты оплотненной реальности, «азиатское» подчиняется «западному» волевому, интеллектуальному, технократическому началу.
Одновременно меняется и человеческое существование. В нем сквозь массовидное и стертое отчетливо проступают индивидуально-личностные черты, становясь одним из важнейших выражений борьбы с азиатским — роевым и родовым началом. Человеческая общность в романе начинает жить по другим, личностно ориентированным законам идентификации, ничуть, как оказывается, не противоречащим высокому чувству коллективизма. Как проявление этих процессов отдельные персонажи обретают у Катаева биографию, особый острохарактерный портрет, обрастают судьбой. В небольшом по объёму романе реализуется толстовская многогеройная и многолинейная композиция, и в ней Катаев с подчеркнутым демократизмом уравнивает рядовых бетонщиков и спецов, маститого писателя и боевитую девчушку-стенгазетчицу, американского инженера и татарина-разнорабочего.
К своим героям Катаев присматривается любовно и иронично, не боясь делать их смешными, подчеркивая их комические черточки — это всегда черты отчетливо личностного, индивидуального порядка. Они могут простодушно очаровываться мечтой об участии в рекорде и по-детски переживать из-за шаржа в стенной газете, но это уже не платоновские «нищие духом», и платоновской стертости «черт лица о революцию» противостоит какая-то осязаемая выраженность их физического облика. Наивное сознание художницы Шуры отражает это таким образом: в ее шарже «бригадиры были настолько не похожи на себя, насколько портрет может быть не похож на оригинал. Однако у Ханумова была пестрая тюбетейка, у Ермакова — яркий галстук, а у Ищенко — явно босые ноги. И это делало сходство неопровержимым, как хороший эпитет».